Надежда Кожевникова - После праздника

— Рита вам звонила, принимала какое-то участие? А Огурцовы? — поинтересовалась жена.

— Да, и Рита, и Огурцовы, и Бортниковы, вообще все очень были внимательны, — тем же неприятным ему самому бодрым тоном подхватил Колосов и не сумел остановиться: — В субботу мы с Володей ходили в бассейн, а в воскресенье на даче у Огурцовых, — он ощутил взгляд жены, но продолжил, — опят набрали целое ведро, да, Володька?

— Ну, прекрасно, — проговорила жена и пошла быстрее, точно желая от них убежать.

Колосов понял свой промах, но почему-то возникло в нем не раскаяние, а упрямство. Чуть отстав, он посмотрел в затылок жены. Нехорошо, не по-доброму, он сам удивился своей недоброте. И он, и жена, что ли, друг от друга отвыкли? Три недели она отсутствовала, между ними что-то втиснулось, Колосов мог даже назвать ч т о. Теперь от него ожидалось сочувствие и он был согласен, готовился, но вот ведь не получалось. Так, как надо бы, с болью. Он сам на себя злился и упорствовал в своей тупости. Это все оказалось тяжелее, чем он мог предположить.

Жена имела право негодовать и, конечно же, правом своим воспользовалась. Хотя молчала. Ни слова о важном они не произнесли, а уже разодрались, уже не простили друг другу непонимания.

«В такой момент!» — могла воскликнуть жена. «Да что я сделал, в чем провинился? — в ответном натиске произнес бы он. — Я хотел, собирался… ты меня подозреваешь в том, в чем я совершенно…»

Но она молчала, и он принял свою вину. Нагнал, обнял за плечи. Она порывисто, выгнув шею, к нему прижалась. Вот, совсем просто. Почему же сразу у него не вышло?

В квартире все было прибрано, чему жена равнодушно удивилась. То есть удивление свое выказала как бы по обязанности, по навыку п р е ж н е й жизни. «Молодцы», — коротко выдохнула и, как была в пальто, прошла в комнату.

Вернулась в тапочках, длинном халате. Колосов заметил, что поблекшим, осунувшимся лицом она стала особенно походить на своего отца: не с фотографии в темной рамочке, где он глазаст, крепок, молод, а на такого, каким уже Колосов его узнал — сходство вдруг обнаружилось разительное.

Поставив чайник на плиту, жена, чтобы чем-то себя, верно, занять, принялась перемывать посуду. Еще было слишком рано, чтобы отослать сына спать, а выставить его без предлога Колосов не решался. Не знал, раздражает или, напротив, размягчает жену детская болтовня, зато не сомневался, что, оставшись с ним наедине, она будет плакать.

Приехать ему не позволила. По междугороднему, чем ближе, тем хуже слышимость, и Колосов, через свист и треск, еле разобрал, что она ему втолковывает, но сам ее тон не оставлял вопросов: она решила, что ей так лучше, не надо, чтобы он был там с ней. Оставайтесь, мол, вместе с сыном дома, а мне не до вас теперь.

«Может, все же следовало приехать?» — еще раз совершенно уже бесполезно спросил себя Колосов. Жена села за стол напротив. Усталое, чужое, занемевшее лицо. Колосов подумал: скорей бы. Сын вышел, а жена все не плакала. Колосов попытался вообразить лицо мертвого тестя.

Хоронить близких ему еще не приходилось. Даже бабка по отцовской линии, девяностолетняя, все еще была жива, деда же и родителей матери он плохо помнил. А тесть жил вдалеке. Полтора часа самолетом, сутки поездом. Полдома с осевшим фундаментом, подгнившие переборки. О переезде в Москву тесть не хотел и думать.

Колосов привык к беспокойству жены, ее испугу при поздних телефонных звонках, и в тот раз, когда она, схватив трубку, побелев, закричала, поймал себя на мысли, что это уже было — не могло не быть.

Они жили дружно. За восемь лет так крепко приладились, что не тяготились, когда молчали, а говорили друг другу именно то, что хотелось сказать. Первоначальную свою влюбленность они до конца не изжили, но завязалось уже и более надежное, длительное; родственное душевное тепло. Оно давало свободу обходиться без ухищрений и для обоих являлось тайной гордостью. Хвастаться тут, они понимали, рискованно, ведь при осечке злорадная реакция обеспечена.

И Колосовы понапрасну окружающих не искушали, держались как самые что ни на есть обыкновенные, все в меру, и не красавцы, и не умники, и не уроды, и не дураки.

Счастливое это было свойство — не выделяться. Сам Колосов, его жена овладели им настолько, что уже не доставляло труда произносить фразы, мгновенно истаивавшие из сознания собеседников, никогда никого не вынуждали оборачиваться им вслед, безошибочно выбирали то, что признавалось самым распространенным — мебель в квартире, галстук, запах духов. Случалось иногда, что и сами они утрачивали друг для друга отличительные приметы, и, чтобы не обознаться, приходилось притормаживать, даже и ссориться иной раз, выяснять, что называется, отношения без серьезного повода, а скорее ради закреплений.