Надежда Кожевникова - После праздника

— Света! Нельзя больше жариться, в первый день! Посиди в тенечке!

Напрасно. Я знаю, что напрасно. Мой крик не долетает до нее, а я со своим кудахтаньем выгляжу глупо. Хмыкаю, принимая, соглашаясь с возможными со стороны насмешками. И точно, попала: чувствую на себе чей-то взгляд!

…Как странно! Я лечу стремительно в пропасть: неужели? Такого не бывает, такое сходство, поразительно…

Надо отдышаться, собраться с мыслями, отрезветь. И осторожно, незаметно, крадучись сопоставить черту за чертой, весь облик.

Ясно, не он. Потому что быть не может… Сколько лет прошло? И все же — нет, не он. Совпадение даже не во внешности, чутьем ловлю, собачьим нюхом — характер, норов. Гибельный для меня. Власть, которой я сопротивлялась, и — таки благополучно выскользнула.

Благополучно… Но вот снова не могу отвести глаз? А что? Надев темные очки, я защищена, как в шапке-невидимке: откуда кому знать, куда именно я смотрю? Непроницаемая, надеюсь, я упиваюсь, наслаждаюсь исключительным, единственным в мире своеобразием его черт, что и раньше и вот теперь, оказывается, все еще меня восхищает. По правде, объективно: большая, лобастая голова, плотно и как бы наспех насаженная на малорослое туловище, о тщедушности, неказистости которого забывается, потому что магнитом притягивает выражение глаз, небольших, прищуренных, цепких. Глаза обжигают: пламенеющие язычки в них мелькают — прыжки молниеносные мыслей, которых не дано узнать. Отсюда, верно, впечатление напружинистости, собранности мускулистой, хотя поза его вяло-расслабленная. Что-то противоречивое и в каждом его слове, жесте, желании, поступке. Вот он — мой плен.

Жду. Если заговорит, голос я точно узнаю. Интонации никогда не забыть: нарочитая, притворная мягкость, вкрадчивость, якобы деликатность — деликатность действительная, но и предательская, решай, мол, как знаешь, сама. Никаких, словом, наседаний: если подлинное оно, это самое ч у в с т в о, значит, обнаружит, выкажет себя. Смешно, правда?

Он, я надеюсь, не догадывается, что я его разглядываю, к а к разглядываю — ну этот незнакомый человек, который похож. Впрочем, и раньше у нас с ним так получалось: я не подавала виду, изо всех сил сдерживалась, все в себе таила и в результате превращалась в нечто тупое, занемелое, и можно только удивляться, что он все же задержался, сразу не увлекся более живым, соблазнительным. Приписать неуклюжую мою застенчивость юным летам? Если бы! Ничуть я не переменилась, никакого не набралась в этом смысле опыта. И теперь свободная, смелая я лишь с теми, к кому равнодушна. А это самое «подлинное» встает у меня поперек горла и не дает дышать: каменею, глаза пучу, выдавливаю какие-то дурацкие, обрывочные фразы — вот такова я в состоянии, как говорится, окрыленности любовью. Той самой, что именуется с т р а с т ь ю, то есть не укрощенной привычками, бытом, обязательствами общими, заботами, — той, что вдруг заболеваешь и трудно, медленно выздоравливаешь.

Забавно, я умудрилась тяжело переболеть, так замаскировавшись, что не только окружающие, но и он, пожалуй, не подозревал, как долго мой недуг продолжался. Что это, гордость? Скрытность самолюбивая? Сейчас полагаю, скорее трусость. Я боялась: а вдруг ущемят? Естественной доверчивости, чтобы раскрыться, выговориться необдуманно, в порыве, мне от природы недоставало. А взвешивая, я приходила к выводу: силен риск. И что я могу обещать, что он мне обещает? В том-то и дело, обещаний от него я не слышала. Да и с чего бы? Сама таясь, я и его принуждала затаиваться, и тут уже не разобрать, что и насколько он в себе скрывал, а может, и скрывать-то было нечего.

Вот-вот, я и поныне не знаю степень, качество его ко мне отношения: симпатия, увлеченность, обыкновенная пошловатая интрижка или… Зато все яснее сознаю: я не могу его забыть, и все тут. Мало?

Он мне н р а в и л с я. Все его повадки, улыбка как бы насильственно широкая, оживленность, сменяющаяся необъяснимой грустью, говорливость, не нуждающаяся во внимании, а будто парящая над слушателями, себе на радость, в ребячливой самоупоенности, несколько эгоистичной, выдающей не самое лучшее воспитание, но меня восхищал его артистизм как качество далекое, чуждое и свидетельствующее о недоступной мне раскрепощенности. А вместе с тем он был замкнут, закрыт, и в образе жизни и в сущности своей — да, одинок.

Вот тот незнакомец, у него, кажется, обручальное кольцо на пальце — доказательство, что я ошиблась, поймалась на сходстве. Он ведь не женат. То есть, собственно, почему? За прошедшие годы не мог разве обзавестись семьей? Я замуж вышла, почему бы и он…