Евгений Спангенберг - Записки натуралиста

Как-то осенью несколько дней я провел в городе Черный Яр на берегу Волги и, урвав время, выбрался в окрестные луга за утками. Меня сопровождал один из местных охотников.

– Ну разве это ружье? Разве на уток с такими ружьями ходят? – с презрением качал он головой, вертя в руках «фран-котку».– Возьмите мое, у меня два, а это дома оставьте. Из своего все равно ничего не убьете – ведь это не ружье! Это… это спринцовка!

Уязвленный словами постороннего для меня человека, я наотрез отказался. Я знаю и люблю свои ружья.

Несколько разойдясь в стороны, мы шли камышами степного лимана; вода достигала пояса. Время от времени из густых зарослей тростника поднимались утки. Они с кряканьем взмывали вверх и спешили улететь прочь от охотников. Гремели выстрелы. Мой сосед был «не в ударе» и делал частые промахи. После каждого неудачного выстрела он ругался. Ругал ружье, ругал уток. А мне, напротив, везло. Я стрелял более удачно и за короткое время взял несколько кряковых уток. Как тряпка, они валились после моих выстрелов из «франкотки».

– Москвич, а москвич! – вдруг, остановившись среди открытого плёса, закричал мой спутник. Несколько крупных крякашей, потревоженные криком, вырвались из травы и, свистя крыльями, понеслись в сторону.– Слышишь, москвич!.. Я за твою спринцовку две свои двустволки даю!.. – кричал мой новый знакомый.

Как уже знает читатель, эту маленькую двустволку я предназначал сыну. Но он был еще слишком мал. «Нос еще не дорос»,– говорил я ему, когда он тянулся к ружью и просил взять его на охоту.

Прошло два года. Однажды я взял сына на вальдшнепиную тягу. Но, к сожалению, охота не удалась. В этот вечер неуютно было в лесу. Потемнел багровый закат, на прогалине стало как-то особенно сыро и холодно.

– Рано, нет еще тяги,– сказал я, вынимая из ружья патроны и вешая на плечо двустволку.

– Да. Тяга домой,– ответил мой юный охотник, ежась от холода.

«И верно, дома уютно, тепло»,– думал я, шагая по темному лесу, ломая тонкий ледок на замерзших лужах. Только настоящий охотник может мириться с такими невзгодами.

Да, первая охота, к сожалению, была неудачна. Но позднее не один раз нам удавалось возвращаться домой с добычей. Однажды на Рыбинском водохранилище мы плыли на лодке по затопленной местности. Наступал тихий вечер. Косые лучи заходящего солнца блестели в неподвижной поверхности плёсов, здесь и там из воды безжизненно поднимались погибшие сосны и ели.

– Смотри, впереди утки,– предупредил я.

Около десятка уток-шилохвостней, вытянувшись в косую цепочку, летели прямо на лодку. Отложив весла, мы взялись за ружья. Когда птицы поравнялись с нами, я выстрелил, но неудачно. На одно мгновение утки собрались в воздухе в тесную кучку, а затем, звеня крыльями, стремительно поднялись выше. Мне казалось, что вторично стрелять не было никакого смысла – птицы успели подняться слишком высоко. Но именно в этот момент прозвучал выстрел, и один шилохвостень, описав дугу в воздухе, свалился в воду.

– Здорово, высоко взял! – невольно похвалил я.

Но и после удачных охотничьих выездов сын не пристрастился к охоте. Он любил природу, любил побродить по лесу, но не пытался добыть дичь.

Ну что тут поделаешь! Если нет страсти к охоте, привить ее почти невозможно.

«Ну, а дочка?» – часто в письмах задают мне вопросы читатели. Дочка? О дочке я сейчас расскажу.

Когда ей было лет пять, я впервые взял ее на охоту. В том году после долгой и холодной зимы дружно наступила весна. Освободилась от снега земля, голубовато-зеленая дымка окутала еще не успевшие покрыться листвой деревья. Теплые, почти жаркие дни сменяли тихие и ясные вечера.

– Поедем на тягу,– предложил я как-то жене, возвратившись с работы.– И Машку с собой возьмем.

Мы наскоро собрались и сели в дачный поезд. Вот и Голи-цыно, вот и знакомая лесная полянка, где ни один раз за последние годы я стоял на тяге. Выбрав сухой участок на опушке леса, мы стали ждать вечера.

Где-то поблизости «тенькали» зяблики да время от времени звенела короткая несложная трель овсянки.

Но вот в стороне за зубчатой хвойной стеной скрылось солнце, сумраком подернулся неподвижный лес. И с вершин потемневших елей полились долгие звуки – это пели дрозды. Потом они смолкли. Только песня зорянки порой доносилась из хвойного леса. Но умолкла и эта неугомонная птица. Минут пять, как будто напряженно ожидая чего-то нового, длилось молчание. И не напрасно.

«Ци-вить… ци-вить»,– вдруг ворвались в тишину долгожданные весенние звуки. «Ци-вить-хорк-хорк…хорк-хорк…», – понеслись они над дремлющим лесом. Это поднялся в воздух и потянул вальдшнеп.