Кшиштоф Варга - Гуляш из турула

С площади Москвы отъезжают автобусы в Будакеси, на Швабскую гору, на Замковый холм; идут трамваи в сторону площади Геллерта, площади Морица, кладбища Фаркашрети и Холодной долины. Идет великая эвакуация города во всех направлениях, вечное движение, суматоха, затихающая только по ночам. Площадь Москвы тонет в грязи, толчее, голубином дерьме; стерегут ее, без особого рвения, архаичные полицейские с руками в карманах, которые зимой неотлучно стоят у входа в метро, откуда веет теплый воздух.

Это единственное место, где я беру рекламы, которые суют мне в руки, листовки, вопящие о девяностопроцентных скидках в обувном магазине; единственное место, где я останавливаюсь послушать уличного виртуоза, бренчащего на наполненных водой банках; единственное место, уродство которого повелевает застыть и охватить его взглядом.

Около пяти-шести утра на площади Москвы собираются безработные из Трансильвании. Они сгрудились тут, как стая замерзших грязных голубей, дожидающихся, пока венгерский благодетель не бросит горсть хлебных крошек, ради которых они приехали сюда из Тимишоары или из Клужа. Этих названий тут никто не произносит, а если и знает, то потому только, что это какие-то диковинные версии Темешвара и Коложвара.

Современность проглядывает только в одном месте площади Москвы — там, где проложены пути четвертой и шестой трамвайных линий, по которым с недавних пор ездят трамваи новейшей модели «Simens combino» длиной пятьдесят три метра: это самые длинные трамваи на свете. Вот истинный повод для гордости.

Площадь Москвы — это эмблема. В фильме Ференца Тёрёка «Moszkva tér» она — ось, вокруг которой кружится мир героев. Я люблю этот юношеский фильм о группе восемнадцатилетних ребят, которые сдают выпускные экзамены весной 1989 года. Люблю последнюю сцену, в которой главный герой рассказывает за кадром, что произошло с его приятелями. Сменяют друг друга ускоренные кадры, показывающие площадь Москвы сверху, кажется, с улицы Варфок. Меняется время суток, тысячи человеческих муравьев быстро семенят от трамвайных остановок к метро; четвертый, шестой, восемнадцатый и пятьдесят шестой трамваи поминутно приезжают и уезжают. Вот он, настоящий центр мира. И моего мира также.

«Площадь Москвы» — это фильм о юнцах-идиотах, знать не знающих о венгерской истории и политике. Может быть, я так легко нахожу свое в этом фильме, потому что сам, кажется, был таким же. Киглер, Royal и Петя прожигают жизнь на вечеринках (куда по обыкновению по-хамски напрашиваются), пьют, курят и отлынивают от учебы. А вокруг них меняется мир: на участке номер 301 нового Коммунального кладбища перезахоранивают Имре Надя; Виктор Орбан требует выхода из Венгрии советских войск; со дня на день умрет Янош Кадар. Кто такой Имре Надь? — искренне удивляются они, когда, ожидая по телевизору известий, будут ли признаны недействительными результаты выпускных экзаменов, слышат в информационной программе новость о вторичных похоронах легендарного премьера.

Когда июльским днем 1989 года Киглер и Петя бегут через вокзал Келети, чтобы успеть на поезд в Вену, откуда хотят добраться до Амстердама, уличный продавец газет выкрикивает: «Потрясающие новости! Специальный выпуск! Умер Янош Кадар!» Но Киглер и Петя этого не слышат, у них с собой рюкзаки, поддельные билеты, они думают только о большом мире, а не о Венгрии, Яноше Кадаре, Имре Наде и смене государственного строя. Не доходит до них ни одна из этих новостей, эта страна не интересует их абсолютно, они просто хотят из нее уехать. Да и кто такие Имре Надь и Янош Кадар вместе взятые по сравнению с Амстердамом, Парижем, Веной? Тем более что оба мертвы, а Амстердам, Париж и Вена — вечны, как вечна молодость Киглера и Пети. Она вечна в тот единственный момент, который нужно ловить, потому что через миг он промелькнет мимо. Несколькими кадрами раньше, когда бабушка, нервно куря, смотрит по телевизору похороны Надя, ее внучок в соседней комнате включает музыку на полную мощность, а потом требует покормить его, потому что он голоден и ему скучно.

Если бы сегодня появился сиквел этого фильма, ну, скажем, «Площадь Москвы-2. Двадцать лет спустя», уже никто из героев не осмелился бы не знать имени Имре Надя и отнестись безразлично к известию о смерти — предположим — Ференца Дьюрчаня или Виктора Орбана.

Ибо сегодня Венгрия живет в политическом reality show, в эдаком национальном «Big Brother», в искривленной реальности, где стычка социалистов с консерваторами напоминает битву Годзиллы с Гидорой, чудищем со дна морского, или Чужого с Хищником [77] «Чужой против Хищника» — фантастический боевик английского кинорежиссера Пола Андерсона. , где повседневность стала политикой, поэтому нужно делать вид, что делаешь революцию, спасаешь народ, переводишь его через Красное море. Дьюрчань — это карикатура Сечени, Орбан — пародия на Кошута. Сегодняшние правые пародируют куруцев, антигабсбургских повстанцев XVIII века, а левые — карикатура лабанцев, сторонников лояльных отношений с Габсбургами. А нынешние уличные потасовки с полицией по случаю национальных праздников — карикатура освободительных движений 1848 и 1956 годов.