Кшиштоф Варга - Гуляш из турула

Нынешние Эмма и Бебе не выглядят отчаявшимися. Они дилетантки, но напряжения в них не чувствуется. Заводят разговор так, будто вовсе и не нуждаются в деньгах, а развратом занимаются из милосердия. Ведь столько мужчин нуждается в утешении долгим одиноким осенним вечером. Бляди с улицы Ваци еще не устали от жизни, их занятие еще не набило им оскомину, их распутство немного застенчивое и поэтому симпатичное.

По субботам на лужайке перед купальней Лукач устраивается ócskapiac — толкучка, на которой продается барахло, собранное на помойках, старая мебель и домашняя утварь, которую выставляют у мусорных баков, ненужные ошметки чужой жизни.

Тут можно найти какой угодно хлам: старые расклеившиеся ботинки, тряпки, выдаваемые за одежду, уродливые пластмассовые игрушки, тупые ножи — все грязное, лишнее, покрытое пылью, неумело заискивающее перед потенциальными новыми хозяевами. Можно дешево купить чье-то сильно вытертое, поношенное счастье. На разложенном на траве одеяле, служащем прилавком, пожилая женщина за двести форинтов продает большую оправленную в раму фотографию улыбающейся пары: она — блондинка с локонами, лет тридцати, он — лет на десять ее старше, усатый, с порядочными залысинами. Она — ядреная, он — жилистый, оба здоровые, спортивного вида. Она сидит у него на коленях, оба искренне улыбаются, за их спинами — какие-то кусты, дачный или кемпинговый фонарь. Бледные цвета свидетельствуют об использовании фотопленки ORWO, покрой летней одежды — о том, что это конец семидесятых, а может быть, и восьмидесятые. Женщина, продающая фотографию, скорее всего, нашла ее где-нибудь на свалке старья рядом с помойкой. Кто с облегчением избавился от этого доказательства былой дружбы, а может, любви? Усатый? Блондинка? Кто-то третий? Их ребенок? Или их знакомые? Мешало дома, не хватало из-за него места для нового зеркала? Снимок очень большой, не такой, как те, что хранятся в конфетных коробках. Ему требуется приличный кусок стены. Почему пожилая женщина решила, что это вещь, которую вообще кто-то захочет купить? Она не имеет никакой практической ценности, на фотографии увековечены анонимные люди, а не какие-нибудь знакомые по телепередачам или цветным журналам, не актеры и не спортсмены — просто какие-то Жужа и Янош из блочных жилищ Обуды или каменных домов на соседней Маргит кёрут.

Фотография стоит дешево, не дороже кружки пива в скверной пивной, но кто на нее позарится?

«Lomtalanítás» значит «выставка», место коллективного выбрасывания старой рухляди. У каждого микрорайона для этого праздника освобождения от старья есть свой собственный день, поэтому весь город не превращается внезапно в одну великую свалку. В назначенный срок жители микрорайона выставляют на тротуаре перед своими домами старые шкафы, кровати, матрасы с торчащими пружинами, проеденные молью пальто, вышедшие из строя стиральные машины и холодильники. В кучах дерева и металла можно найти старые альбомы, засаленные романы, юношеские дневники, школьные фотографии людей, давно умерших… Может, и кого-то из тех двоих на фотографии за двести форинтов тоже уже нет в живых?

Когда наступает день Lomtalanítás, можно безнаказанно выкидывать на улицу все лишнее, все, что мешает жить, что сломано и непрактично, а кроме того, может нам напомнить о чем-то в прошлом, от чего хочется избавиться, как от назойливого поклонника, надоедающего своими письмами и звонками. В период Lomtalanítás тротуары загромождают раздолбанные мебельные стенки шестидесятых, пожелтевшие холодильники «Лехел», стиральные машины «Hajdu» с вырванной дверцей-иллюминатором, старые советские пылесосы «Ракета», большие пластмассовые телефоны с круглым диском, причудливые абажуры старых ламп. В дни Lomtalanítás Будапешт становится еще более меланхолическим, обнажая свои внутренности, вываливая наружу потроха памяти.

Больше всего в Будапеште я люблю его предместья. Все, что находится за пределами упрощенных планов города «Budapest City Spy Map» для глобтроттеров со всего мира и схем городского центра, которые вручают постояльцам отелей. Меня интересуют такие места, где город теряет свою столичную гордыню, свою высокомерную императорско-королевскую брезгливость, этот запылившийся лоск тысячелетия, которое оборвалось более ста лет назад [68] Тысячелетие венгерского государства пышно отмечалось в Будапеште в 1896 г., в память о считающемся началом венгерской истории 896 г., когда князь Арпад привел семь мадьярских племен на земли Карпатского бассейна. На будапештской площади Героев находится памятник Тысячелетия. , — иной раз кажется, что празднества по этому случаю были последним по-настоящему значительным событием в городе. Я люблю прогулки в районах старых одноэтажных зданий, домов с маленькими садиками, обитатели которых не покидают своих насиженных мест и не ходят в центр, ни на улицу Ваци, ни даже на Надькёрут [69] Большое кольцо (венг.) — одна из трех кольцевых магистралей Будапешта. . Кварталы, где ездят старые синие «икарусы» серии 260 и 280, уже полностью исчезли из центра. А я люблю иногда, хоть и редко, на углу Надькёрут и Непсинхаз сесть в небольшой «икарус 260» и ехать по маршруту девяносто девять до самого Кишпешта через Векерле телеп или еще дальше, до Пест Эржебет; или сесть в автобус девяносто пятого маршрута у стадиона имени Ференца Пушкаша и ехать до Пест Сент Лоринц. А еще — поехать восьмидесятым троллейбусом от вокзала Келети до XIV квартала, туда, где он сходится с XVI кварталом. Суть в том, чтобы ехать туда, где нет ничего интересного, никаких мест, освященных моей юностью, никаких легендарных базаров, где нет ничего, кроме жизни, которая просто течет своим чередом на узких улицах, в небольших одноэтажных домишках. И именно там я в нее погружаюсь, только там по-настоящему остро ощущаю убыстряющийся ход своей жизни, может быть, как раз потому, что там ничего не происходит и ничего не меняется.