Вероника Кунгурцева - Киномеханика

Он пошел было обратно, но быстро опомнился и хлопнул себя по лбу. Ведь Глухой был свободен от подозрения в отравлении Адика, и тут уже не следовало пороть горячку, открыто выведывая о нём сведения у его сожительницы. Марат и так слишком неосторожно рисовался перед этой хитрюгой, чтобы после вопроса, здесь ли проживает Фирсов, заявиться еще с уточнением: а не глух ли он? С каким великолепным непобедимым равнодушием — теперь его смехотворность была как на ладони — слушал Марат Элин щебет, когда она рассказывала ему о Глухом, а он, в мыслях о Крабе и в полном пренебрежении ко всему остальному, не поощрил ее рассказ ни одним заданным хотя бы из вежливости вопросом, не узнал имени-отчества субъекта, который даже случайным прохожим показался ходячей энциклопедией. По счастью, у Марата машинально отложилось в памяти, что Глухой работает садовником в санаторском парке. И поскольку иного санатория, кроме военного, рядом с домом предполагаемого истца, да и вообще на курорте Марат не знал, он принялся расспрашивать прохожих, как ему пройти в парк санатория имени Ворошилова. Однако полученные ответы его озадачили. От него требовали уточнить, какой парк: верхний или нижний. Тут все были заражены гид-ством и превращены в ходячие путеводители. А один пенсионер, с абсолютно белыми, как у детской куклы, седыми волосами — видимо, он не знал, чем себя занять, — прочел Марату целый доклад о том, что в этом городе-саде зелень улиц плавно переходит в парки, которые, сливаясь друг с другом, образуют сплошное зеленое ожерелье курорта. Не тратя больше даром времени на выслушивание советчиков (разве не были они такими же приезжими, как и он, только притворялись сведущими!), Марат свернул с дороги и пошел напролом в заросли.

Вскорости он действительно подошел к парковой решетке и, втянув живот и выдохнув из грудной клетки воздух, боком протиснулся между ее растянутыми кем-то прутьями. По мере того, как дорожки, пересекающиеся, разбегающиеся в разные стороны, уводили его всё дальше в глубь территории, Марат хмурился всё сильнее, понимая, что попал в настоящий город внутри Города, где отнюдь не просто будет ориентироваться.

Санаторий утопал в пышной зелени, однако ее буйство причудливым образом сочеталось со строгим, почти военным порядком. Газоны были ровно пострижены, нижние усыхающие вайи пальм аккуратно обрезаны, так что их приземистые, бочкообразные стволы под раскидистыми веерами крон казались воткнутыми в траву гигантскими кедровыми шишками. Сходство усиливалось тем, что кроны раскинулись высоко над землей, а их корни были обложены кольцами дикой речной гальки, и стволы поднимались из них, как из каменных кадушек. А кустарникам вдоль дорожек садовыми ножницами была придана идеальная форма зеленых шаров или ограненных четкими прямыми углами шпалер. Если все эти формы создал один человек, то это был труд титана. Но как ни ограничивали зелень, ее наросло столько, что сквозь нее с трудом просматривались белые корпуса санатория, а извивы дорожек, кроме неожиданно открывающихся изящных скульптур и фонтанов, преподносили досадные сюрпризы в виде обнимающихся на скамейках парочек, так что Марат резко откашливался и кряхтел перед каждым укромным закоулком обширного парка.

За одним из поворотов Марат вдруг налетел на шедшую ему навстречу властную осанистую женщину в белом халате со сверкнувшим на груди под солнечным лучом фонендоскопом, которая бесцеремонно загородила дорогу, заявив, что ей не нравится его кашель, а когда он вежливо, но сухо от нее отстранился, взяла с него слово обследоваться у врача-фтизиатра. Раз уж она сама с ним заговорила, Марат невзначай поинтересовался, где он может найти садовода Фирсова. Нет, она не знала — ведь тут, шутка ли сказать, всесоюзная военная здравница, где на армию отдыхающих приходится полк медиков да полк хозперсонала, здесь и врачи не все знают друг друга по фамилиям, разве что в лицо — и она, не удержавшись, постучала костяшками пальцев по его груди и, наклонившись, приложила ухо, уколов плоскость против сердца золотой сережкой. Да, здесь, на вершинах системы, это были совсем другие медики — более зоркие и чуткие, чем те, к которым Марат привык в Учреждении. Если он назовет ей свою фамилию, продолжала между тем медичка, она забудет ее через минуту и припомнит только в том случае, если ее спросят о пациенте с признаками общего истощения организма и ярко выраженным дефектом левого голеностопа. Цепляясь за ее последние слова, в надежде, что ей запомнился недуг, Марат пояснил, что ищет глухого, на что она совсем уж непонятно ответила: «Разве я могу знать всех глухих садовников?»