Вероника Кунгурцева - Киномеханика

— Он такой же местный, как и ты! — сварливо сказала Раиса, лишний раз убедив Марата, что легенду, согласно которой он принадлежит к здешней шпане, придется забраковать. Его считали приезжим, даже ни о чём не спрашивая. — Демобилизовался из армии и приехал к тетке отдохнуть на пару месяцев. Ну, и заодно подзаработать. И вот этот шаромыга, пользуясь высоким покровительством, употребляет свой отдых на то, чтобы куражиться над людьми! Сегодня себя увидел ты, а завтра я? И в какой роли? И что подумают зрители про очаг культуры, в котором человек с афиши и контролер зала — одно лицо? Я, во всяком случае, этого так не оставлю и обращусь в руководство кинопроката. А ты рассчитываешь на свои силы? Не думаю, что их хватит для обуздания этого похитителя чужих индивидуальностей.

С этими словами Раиса провела Марата через фойе к служебному входу, уточнив: мол, по коридору до конца, а потом по ступенькам в подвал. Но прежде, чем она скрылась, Марат быстро сказал:

— Но если мне удастся оградить вашу внешность от срисовывания, я попрошу вас о небольшом одолжении.

Она не успела ответить или не сочла нужным, и в последующем это давало Марату шанс истолковать ее молчание в свою пользу.

Каморка в подвале, где Стерх писал афиши, по проекту изначально была какой-нибудь подсобкой или кладовой — настолько в ней оказалось тесно. Видимо, хозяину пришлось протискиваться между огромными рамами, обтянутыми шершавым холстом, и перешагивать через банки с красками, потому что на стук Марата железная дверь отворилась лишь после продолжительной возни за ней.

— Ты кстати, — сказал Стерх, моментально узнав Марата и протягивая ему, как старому знакомому, выпачканные краской пальцы. — Попозируешь мне.

— Зачем, после того как ты меня уже нарисовал?

Стерх провел рукой по лбу, как бы припоминая:

— А! Ты про афишу. Ну, это была попытка одним выстрелом убить двух зайцев, но удалась она только наполовину. От писания очередной афиши я, с твоей помощью, конечно, отделался малой кровью. Но то халтура. А вот как набросок к картине, которая мощно захватила меня со вчерашнего дня, это изображение меня не устраивает. И ты мне сейчас поможешь во второй раз — понять, что не так. Нет, говорить тебе ничего не придется. Роль искусствоведа я тебе не навязываю, да ты с ней и не справишься. Ты и палец о палец не ударишь. Просто посидишь в той позе, что вчера на берегу, а я к тебе пригляжусь.

С этими словами Стерх поднял повернутый к стене холст и поставил его, как на мольберт, на трубы теплосетей — на высоте метра от пола они прошивали насквозь всё пространство этой узкой каморки, деля ее на две неравные части. На холсте оказалась та же, что на афише, узнаваемая сцена, взятая более широко, хотя и мельче по масштабу. Но это было и понятно. В отличие от афиши — ее-то должны были замечать издалека, — такую картину немыслимо было выставить в людном месте.

Над головой Марата была протянута рука. Она уже выпустила свободный конец ремня, обвивающего запястье Марата, ремень вот только что упал на гальку, но рука еще не успела опуститься вдоль тела. Или девушка забыла ее опустить, вся захваченная тем, как из-под лиловых потеков, в которые превратился ее купальник на груди и бедрах, проявляются сосок острой груди и округлая ягодица. На картине Жека стояла к зрителю боком, выгнув шею, смотрела расширенными глазами сверху вниз на свое обнажающееся тело с выражением смертельного ужаса, который переполнил ее до краев и в следующий миг после того, который запечатлел художник, вырвется горестным криком отчаяния и безумным бегством.

— Всё точно, — сказал Марат, рассмотрев изображение в деталях, — и даже складка недоумения у меня на лбу.

— Да, пока это лишь плоская копия случившегося, — небрежно сказал Стерх, скрестив на груди руки, прислоняясь к стене и недовольно наморщив губы. — Вот смотри: пляж полон людьми, и все полностью захвачены происходящим, но у каждого только одна эмоция, как, например, у этой разом повернувшейся в сторону Евгении семьи: у мужчины явный интерес в прищуренном оценивающем взгляде, у женщины — негодование, и на лице, и в том, как она ладошкой прикрывает глаза маленькому сыну, чтобы тот не смотрел, а он схватил ее руку, чтобы отвести, — ему во всех смыслах весело. Словом, это вихрь самых разнообразных эмоций, кружащихся вокруг одного центра. И обнажающаяся девушка тоже вовлечена в это движение. Но не она центр композиции, потому что и на ее лице написано только дикое смущение. Во всей этой сцене есть только одно лицо, которого она не то чтобы не касается… касается, но не захватывает полностью. Этот человек отрешен от творящегося на его глазах. И пусть он участвует в нём своим присутствием и близостью к Евгении, но ни на секунду не забывает о чём-то более для него важном, что носит и хранит внутри себя.