Жужа Тури - Под одной крышей

— Луйза? — Ласло Ковач посмотрел на жену, на его подергивавшемся носу подплясывали очки, худое и морщинистое лицо стало бледным, и он, терзаемый сомнениями, еще раз повторил: — Луйза? Да как же так, ведь я ради нее стараюсь…

По всему было видно, что он ждал поддержки от жены, но произошло что-то непостижимое… вместо того, чтобы схватить скалку и защитить мужа от обидчика, Луйза в задумчивости убирала посуду. На кухне наступила напряженная тишина, и лишь тихонько посвистывал Винце. Затем он встал, его примеру последовала Мари, к ним подбежал Жига, смирно сидевший до сих пор в углу.

— Подумай об этом, свояк, и не обижайся на меня, я добра тебе желаю.

— Ладно, ладно, — лепетал дворник, провожая гостей до лестничной площадки. — Я и сам уже начал подумывать об этом, так что не считай себя изобретателем пороха. — Смех его получился невеселым и натянутым.

Пока Винце мылся в ванной, Мари сбегала в дворницкую. Застала Луйзу одну, Лаци вышел к воротам прохладиться.

— Мне так неудобно за Винце, — взволнованно оправдывалась Мари, — не успел вернуться… Ты ведь его знаешь, он всегда такой сдержанный… и понимает, сколько хорошего вы оба сделали для меня…

Но Луйза ничуть не считала себя обиженной, наоборот, и лицо и голос ее были необыкновенно радостными.

— Что ты скулишь? Винце сказал правду. Он смог это сделать, а я вот не смогла, и не ломись в открытую дверь, никто твоего мужа не считает в чем-то виноватым.

— Лаци… не обиделся?

— Нет, во всяком случае, мне так кажется. Вы плохо его знаете, считаете немножко придурковатым, но он не глупее других и, думаю, прислушается к словам Винце, чему я буду очень рада, хотя люблю его и таким, какой он есть.

«Проживи я еще хоть тысячу лет, все равно не стану такой доброй, как Луйза! — думала Мари, поднимаясь по лестнице. Мысль эта растрогала ее. — Да разве я одна? Никто в мире не смог бы стать таким, какой была Луйза…» И тут она вспомнила, что обещала сшить Луйзе платье… «С первой же получки непременно куплю материал. Пожалуй, черный шелк. Юци Пинтер скроит… попрошу ее… Юбку сделаю с оборками, воротничок и манжеты — из белого пике, тогда оно не будет старить… Впрочем, можно и какой-нибудь яркой расцветки…» Мари повеселела, мысленно представив Луйзу в новом платье, сердце ее переполнилось нежностью к сестре.

На следующий вечер Мари замесила тесто на кухне, растолкла орехи, перемешала с сахаром, принесла кастрюльку в комнату. За ужином они вспомнили, как жили в Буде, в отдельной, разрушенной теперь квартире, о гардеробе, о трюмо. Мари никак не могла примириться с тем, что лишилась их. Как трудно было им тогда купить это трюмо, она никогда не забудет, как они шли на площадь Телеки, скопив двадцать пенгё — тогда это были большие деньги. Потом Мари вымыла посуду, прибралась на кухне, и они с Винце пошли гулять. Осмотрели развалины, спустились к Дунаю, Винце остановился на берегу и молча смотрел на обломки Цепного моста.

Как чудесно летом ранним утром! На рассвете, в пятом часу, солнце освещает подоконник. Мари кладет на него проветривать подушки, подметает в комнате, а сама все посматривает на каштаны, на их густую темно-зеленую листву, и на нее веют давние, пецельские запахи. Спросив и ответив друг другу: «Ты готов?» — «Готов», — «Пошли?» — «Идем», они бегом спускаются по лестнице, чтобы тут же, в воротах, расстаться. Мари идет к Западному вокзалу, а Винце — на площадь Борарош.

Ворота бумажной фабрики не сразу заметишь среди невысоких деревенских домиков. За ними простирается огромный двор, застроенный одноэтажными и многоэтажными корпусами.

Чтобы попасть в свой цех, Винце нужно было пересечь двор. В нос ударил хорошо знакомый, характерный запах; стараясь скрыть легкое волнение, он начал негромко насвистывать. Проходя мимо конторы, увидел высунувшуюся из разбитого окна голову какой-то женщины, а затем молодого мужчины.

— Палфи! Палфи! — окликнула его женщина. Светло-рыжие локоны ниспадали ей на плечи. — Вы что, не узнаете нас?

Винце, ускорив шаг, подошел к окну, засмеялся:

— Как же можно вас не узнать, я узнал бы вас из тысячи, но просто не ожидал, что в конторе так рано начинают работу, прежде начинали в восемь часов.

Говоря это, он не выпускал руку взлохмаченного парня, с какой-то трогательной нежностью они смотрели в глаза друг другу.

— Рад видеть, тебя, товарищ Лехотаи, — сказал Винце, еще раз встряхивая руку парня. — Значит, жив… молодчина! А между прочим, мы здорово боялись за тебя и часто вспоминали…