Елена Стяжкина - Розка (сборник)

Культурная пропасть, которая охранялась слабо – где-то историей искусств, где-то юридическими прецедентами короля Якова, хотя, конечно, Джеймса, где-то музыкой Верди и «Битлз» – культурная пропасть оставалась местом, при падении в которое выжить было невозможно. Роман тогда понял, что хочет выжить в глазах Лореллы, что, так или иначе, все эти годы – она все еще есть и фактор ее присутствия означает что-то важное, что-то важное. Нет, не переезд родителей из Первомайска в Лозанну и не мягкие воспоминания о том, как он искал для себя Европу. Наверное, важное было в том, что Лорелла знала его точно хорошим и умела быть на его стороне. Не презумпция невиновности, а презумпция общей молодости, наверное. «Я не могла бы свидетельствовать против тебя в суде… Нигде не могла бы». Конечно, это было о любви. И конечно, Роман знал и хотел, чтобы это было о любви. И поэтому стеснялся той части правды, где грань между выживанием и преступлением была зыбкой, потому что на самом деле его никто не неволил. И тот первый бой с Арсением был как раз об этом. Никто не неволил. Он выбрал это сам и при случае собирался выбрать еще и еще.

Он умалчивал, позволяя Лорелле додумывать и воображать его кем-то вроде президента Макрона, который собирал библиографию для Поля Рикера. В конце концов, в этом недоговаривании не было приглашения рухнуть в культурную пропасть и сломать себе ноги и свернуть шею. Это было чем-то сродни трусливому, но по-своему искреннему милосердию.

Год назад Кристина вышла за него замуж, дала согласие на удочерение Киры и сразу же развелась. Ее казак, один сын у матери и последний мужчина в роду, был убит. Погиб. Кристина сказала: «На фронте. На войне…» Но Роман не стал за ней повторять. Здесь тоже легче было зажмуриться или временно ослепнуть, надев на себя тогу гуманиста, стоящего над схваткой и не готового никого судить. Такая влажная везде – от ладоней до паха – позиция не требовала никаких усилий. Люди вокруг жили как жили: зачетки, хвостовки, надбавки, собрания трудового коллектива, интриги, грамоты министерства, битвы за бюджетные места. Среди людей, которые жили как жили, Роману было комфортно, а рядом с черной съежившейся Кристиной – нет. Не было больше никаких вод, никаких ручьев и океанов, никакой точки «сейчас». Роман постоянно – в загсе, в суде, в машине, по дороге домой – боялся, что она спросит: «Почему ты жив? Почему ты не воюешь?» У него был обстоятельный ответ, грамотный обстоятельный трусливый ответ он подготовил заранее, еще в самом начале, в 2014-м, объясняя себе и другим – но никакие другие не спрашивали, – объясняя и всячески избегая слова «война». Себе… Себе, не успевшему толком испугаться, потому что заказчик был дурак, не способный выучить доклад к защите, потому что члены совета знали, что заказчик дурак и, кажется, той весной вспомнили о достоинстве и о том, что писали свои диссертации сами. Пусть никчемные и не обязывающие ни к чему, но все-таки сами, и Арсений попросил потренировать «этого идиота», а идиот, это был уже идиот-сын, с отцом все прошло легко и успешно как по маслу, и нужно было не портить династию… Роман старался, как мог, прячась в «идиота» и его ошибки от острого страха авианалета, на который «эти» могли пойти. Роман не разрешал себе произносить слова «русские», потому что тогда надо было бы додумывать что-то о себе, он также раз и навсегда запретил себе помнить о страхе перед возможным сигналом воздушной тревоги, потому что под бомбами, даже потенциальными, нельзя, стыдно оставаться пацифистом и гуманистом. Честнее быть трусом. А трусом считать себя не хотелось.

Потом, когда острый страх улегся, Роман хвалил себя за сдержанность, за взвешенность, за способность делать свою работу, несмотря ни на что. «Идиот» защитился, не нарушив ничего в плавном течении жизни своей семьи. Пятеро проголосовали против, но потом, через год-другой, они снова стали голосовать «за», потому что они дорожили местом работы и корпоративная этика, кодекс которой придумала Ольга Петровна, не позволял им больше думать о достоинстве. Все снова стали думать о зарплате. Навыки жизни в позиции «между» оказались для всех, и для Романа, как нельзя кстати. «Не спрашивай меня об этом», – попросил он Лореллу, когда стало ясно, что вторжения не будет, что не будет захвата Днепра, Харькова, Киева. Он выдохнул и попросил Лореллу: «Давай будем как Швейцария, да? Как нейтральная Швейцария. Это лучшее, что мы можем сделать». Она хотела что-то сказать, но «не смогла свидетельствовать против него в суде». Да и суд, где были только они двое, вряд ли смог бы вынести всему этому справедливый приговор.