Елена Стяжкина - Розка (сборник)

Нет «мира». Есть короткие промежутки, в которых наращивается техническая мощь, придумываются и запускаются штуки, способные уменьшить вред. Дроны уменьшают вред. Они убивают точечно. Но… На применение дронов не нужно согласие Сената. Ничего, кроме решения службы разведки или службы безопасности. Сенат, закон превращают войну в тяжелый, чудовищный, но ответственный процесс. А дроны делают ее мозаичной, сиюминутной. «Хочу» не «хочу» часто бывает рядом с «целесообразно»-«нецелесообразно». Но значит ли это, что мы имеем дело с военными преступниками? Нет международных законов о гибридных войнах. Но значит ли это, что нет самих войн?

В армию Андреев сходил еще при Союзе. Думал, что минус два года жизни. Но добрый Горбачев сделал амнистию для студентов: отпустил через год. Страна вовсю разоружалась, проела, пропила нефтяные деньги и напрочь отказывалась жевать танки и пушки. Хотелось колбасы. Но армия была, потому что «не-война».

«Андрей, значит? – спросил прапорщик. – А что? Хорошо. Петр Петров, Андрей Андреев. Спьяну не забудешь… Андрей, держи, стало быть, хуй бодрей…»

«Андрий, – сказал он, понимая во что ввязывается и на что нарывается. – Через «и». По-украински. Через “и”».

«А вот так вот? Вот так вот, значит? Остап и Андрий. И батя их Тарас?» – прапорщик лениво, но очень резко ударил его кулаком в лицо. Андреев не удержал равновесия, упал. И прапорщик тоже лениво, но не резко добавил пару ударов ногой в живот. Ухмыльнулся, помог подняться и спросил сладким учительским голосом: «Ну что, сынку, помогли тебе твои ляхи?»

Грамотный был прапорщик. Любил литературу.

Не-война.

В пятницу после лекции Андреев решил выпить. Не напиться, а культурно, как говорил дед, выпить дома. «Дома хоть до поросячьего визга!» Фрау Элизабет оставила ему бутылку вина и бутылку пива. Две бутылки водки он привез с собой на всякий случай – для подарка или для внутренней дезинфекции. В общем, было из чего выбирать и было, чем повторить загульный вояж коллеги, не удержавшегося от восторга перед Веной, которой было совершенно наплевать на всех, кроме себя самой. Андреев никак не мог выбрать, с чего начать и что оставить на утро. Пива хотелось сейчас, но утром оно могло оказаться настоящим другом. Телефон, открывающий калитку, позвонил как раз тогда, когда он решил, что утро может и не наступить. Поэтому сначала пиво.

От неожиданности Андреев вздрогнул и почему-то решил сделать вид, что его нет дома. «Не открывай чужим. Даже не подходи двери. В глазок не смотри. Замри и не шевелись. Нет тебя и все!» – говорила мать. Раз несколько он проделывал этот трюк. «Не быть» оказалось намного сложнее, чем он думал. Не быть, но не перестать при этом дышать, не перестать бояться и не хотеть, чтобы все это быстрее кончилось, выходило таким корявым, что Андреев ощущал острую готовность открыть любому, чтобы не длить пытку как будто бы неприсутствия.

Глупо было прятаться на первом этаже, при включенном свете, в комнате с четырьмя окнами без штор… «Кто там?» – спросил Андреев. «Меня зовут Грета. Я принесла вам вина! – голос был веселый и скрипучий. Старушечий совершенно. – Открывайте. На улице холодно. Элизабет сказала принести вам вина. Не заставляйте меня пить его самой. Я Грета. Мне двести девяносто лет. Не бойтесь…»

Двести девяносто лет были с мелкими-мелкими седыми кудряшками, ямочками на щеках, круглыми, чуть навыкате, живыми и немного наглыми глазами.

«О, – сказала Грета. – У вас уже есть больше, чем вино. Но тогда я буду пить свое, а вы – свое… У меня отвратительный английский…»

«У меня тоже», – обрадовался Андреев.

«Наливайте и спрашивайте. Если напьюсь, то останусь ночевать наверху. Здесь трудная лестница, но вы меня отнесете. Я всегда была маленькая и удобная. Мой муж был рад. Я много пила, но меня было легко заносить домой…»

«Не так быстро. Я понял только про лестницу и спать».

«Этого вполне достаточно. Спрашивайте уже, – слегка раздраженно сказала Грета. Фрау Грета. – Меня прислала Элизабет. Как письмо. Говорящее письмо, знаете? Это я».

«Я не могу. Не хочу», – сказал Андреев и упрямо мотнул головой. Ему нравилась Грета. Она была похожа на маленький автомобиль. На темно-красный «смарт», разумный, маневренный и нагловатый. Скрипучий голос был ее вынужденным поражением, но оно ничего не отменило – ни характера, ни пристрастий, ни жажды.

«Давайте тогда напьемся, – она пожала плечами и потянулась к водке. – Не возражаете, если я все-таки буду пить ваше? Я работала психиатром, у меня был частный прием».