Флора Олломоуц - Серебряный меридиан

Джим и Виола приостановились по указанию распорядителя на нужном месте после выхода из машины, чтобы дать возможность объективам засвидетельствовать их прибытие. На них обратили внимание. Он любовался ею. Сдержанная, изысканная, стильная, она была хороша. На ней был атласный комбинезон полуночносинего цвета и туфли на очень высоких каблуках. Взгляды притягивало поблескивающее на шее венецианское иссиня-черное колье. Несуетность и слегка замедленные жесты подчеркивали ее изысканность и шарм. С друзьями они встретились в фойе. Проходя в зал, эти четверо за спиной у Виолы незаметно для посторонних глаз и понятно только Джиму, одновременно подняли большие пальцы, кивнув в ее сторону. Такой ее еще не видели.

В этот раз премия обошла Джима. «Перспектива» осталась только в номинации, но никто из компании не огорчился. Уже за полночь, когда они перебрались по традиции в паб на Темзе, Джим пригласил Виолу на танец. Они медленно кружились под знакомую мелодию «Этого никогда не случалось прежде».

— Рождество еще впереди, а снегом уже все завалило. Даже не помню, когда такое было, — сказал Джим.

— Хорошо! Я люблю снег.

— Ты что-то запланировала на каникулы?

Она пожала плечами. Он наклонился ближе.

— Мы все каждый год встречаем Рождество в Эджерли-Холле.

— Natale con i tuoi, Pasqua con che vuoi [48] Рождество с родными, Пасху — с любыми (итальянская поговорка) (прим. автора) . , — улыбнулась Виола.

— Это Петрарка так говорил?

— Скорее, Лаура.

— Я приглашаю тебя встретить его с нами, — и добавил, — со мной.

Она, чуть помедлив, согласно кивнула.

Через несколько дней они встретились в театре.

— Посмотри! — Виола положила перед Джимом лист со стихотворением. — Я удивлюсь, если ты скажешь, что тебе это незнакомо.

Он прочел:

— Что ни строка, эпиграф к твоей книге, — сказала она. — Правда?

— Я бы сказал — отзвук.

— Да, отзвук, созвучие. «Две молодых брюнетки», библиотека, зоркие карие глаза, синие глаза мужа «той из них, что прекрасней». Можно представить, это о том же, что и в твоей книге. Но ты ведь никогда не читал эту «Элегию».

— Никогда.

— Писали, будто видели одно и то же.

— Кто знает?

На выходные и понедельник перед записью аудиокниги Джим уехал в Эджерли-Холл один. И не пожалел. Было морозно. Воздух, с самого утра похожий на свечной парафин, дымкой окутывал дом и прибрежный луг. Все было просвечено ленивым прозрачным декабрьским солнцем, едва приподнимающимся, чтобы, перевернувшись на другой бок, вновь скрыться за облаками. Джим решил пройтись по заснеженному полю. Он закурил, не снимая перчаток, что потребовало сноровки, и, прищурившись, засмотрелся на просторы в ретуши, напоминавшей молочную ледяную крошку. В этой тишине он обостренно чувствовал свое единение с этой землей и с домом и перемены в их общей судьбе. Дом, он сам, земля переживали часы прощания со своим одиночеством.

Завтра с утра он поедет в Лондон, чтобы во второй половине дня начать запись романа. При мысли об этом у него сосало под ложечкой и дрожало внутри. Он думал о Виоле. Такую глубокую нежность он не испытывал ни к кому прежде. От этого тепло растекалось в груди, словно сердце расплавлялось и заполняло его изнутри. Завтра состоится их дуэт, их голоса зазвучат в записи, перекликаясь друг с другом, точно скрипка и фортепиано. И это станет историей.

Солнце, заслоненное узким, длинным, устремившемся вверх серым облаком, светящимся по краям, окаймляло свое плотное покрывало ослепительной витой нитью, распрямляя во все стороны от него веерообразное оперение — желто-оранжевые декабрьские лучи.