Ирина Муравьева - Вечеринка (сборник)

Перед тем как сладкое принесли, началась музыка с танцами. Музыканты оказались азартными, играли все, что заказывали. Мы тоже с Люсей потоптались, обнявшись, потом она к кому-то другому перепорхнула, потом к третьему. Я на это никакого внимания не обратил: пусть себе прыгает, я ее постепенно к порядку приучу, не все сразу. Отошел к окну, высунулся на улицу, весной подышать. Странное какое-то у меня было чувство внутри. Я про Галину Еремеевну даже не вспоминал: при чем тут Галина Еремеевна, если я новую жизнь начинаю? Она свое отжила, пусть ей теперь тепло будет в ее богадельне, пусть она там кушает себе на здоровье, а мне нужно дальше двигаться. И тут за спиною как грянут «Калинку»! Музыка до того зажигательная, что все в пляс пошли: и трезвые, и пьяные. Кто платочком замахал, кто руки в боки упер. Веселятся люди, на свадьбе гуляют. Начал я к своей молодой протискиваться. Она в самом центре пляшет, туфли новые скинула, фату подобрала, щеки горят. «Ну, ладно, – думаю, – пора и мне стариной тряхнуть. А то, как старик: все в окошко гляжу. Сейчас покажу вам, где черти зимуют».

Но я не успел, слава Богу.

Открывается дверь, и появляется дочь моя старшая, Елена. Толкает перед собой инвалидное кресло. А в кресле – Галина Еремеевна. В тех же самых белых тапочках, и та же заколка на ней в форме рыбки. Не знаю, как я в этот момент выглядел. Наверное, страшно, но я себя не помню. Помню, что к полу прирос, и по спине у меня пот потек ручьями. Музыка оборвалась сразу, будто ее ножницами перерезали. Вот говорят: «лучше сквозь землю провалиться», и правильно это говорят. Есть в жизни такие минуты. Тишина наступила гробовая. Смотрю на Галину Еремеевну. Она веселая сидит, довольная, словно ее и впрямь в гости привезли. Мне головой своей седой, с заколочкой-рыбкой, кивает:

– Здравствуй! Здравствуй!

Понимаю, что имени не помнит и, кто я, тоже не помнит, но такая приветливая, такая ко мне дружелюбная, ласковая!

– Как дела? – спрашивает. – Все у тебя хорошо? И у меня тоже все хорошо. Мы вот гуляем тут с Лялечкой.

«Лялечкой» она иногда Елену называла, когда та маленькой была. У меня в голове застучало: то ли бежать броситься куда глаза глядят, то ли Елену по морде так ударить, чтобы от нее мокрое место осталось, то ли вырвать у нее из рук это кресло и на улицу. С другой стороны: а что я на улице с Галиной Еремеевной буду делать? Такси не поймаешь. Да и не факт, что Галина Еремеевна не разорется от страха благим матом, тогда еще хуже. А вокруг по-прежнему молчание. Кто-то, слышу, закашлялся, на него зашикали, как в театре. Я к самому креслу подошел, и тут Галина Еремеевна руку мне протянула. Робко так, приветливо. Я до того растерялся, что руку ей быстро пожал и тут же этой рукой – как вдарю Елене пощечину! У нее все лицо распухло за одну секунду. Крепко я вдарил.

– Лялечка! – зашептала Галина Еремеевна. – Деточка моя! Иди скорей к маме! Мама тебе все объяснит! Не плачь только, Лялечка!

Вокруг все что-то говорить начали. Все разом, и громко, будто плотину прорвало. Кто-то врача пытался вызвать по мобильному, кто-то кричал, чтобы я перед дочерью немедленно извинился. А я посреди всего этого бардака ничего не видел. Одну Галину Еремеевну. Сидит она, сжавшись, на своем кресле, испуганная до полусмерти, ноги в тапочках под себя поджимает, и губы дрожат.

– Деточка моя! – бормочет. – Лялечка! Не плачь только, деточка! Потерпи.

«Ну, все! – думаю. – Хватит с меня! Нечего мне с этой хулиганкой, церемониться! Отца опозорила!»

Начал Елену от Галины Еремеевны отрывать, а у нее пальцы, как клещи, железные. Примерзли, и все. Тут на меня сзади кто-то навалился. Обернулся: а это зять мой родной, Юра. Пьяный, страшный, лицо сизое, глаза из орбит вылезают. Я его оттолкнул, но он мужик крепкий. Пошатнулся и опять на меня, с ревом, слюной брызжет.

– Не лезь куда тебя не просят! – прошу. – Я сам со своей дочерью разберусь!

Ревет, весь в соплях, и опять с кулаками. Главное, что вокруг никто не вмешивается, даже сыновья мои. Стоят и смотрят. И жены их тут же. Как два манекена.

– Юра! – говорю. – Тебе скандал нужен? Тогда давай по-честному: я тебя сейчас по стенке размажу и чтобы духу твоего здесь не было!

Пиджак на пол скинул и правую ему руку скрутил таким приемом, которому еще в армии научился. Я много лет самбо занимался, вот и пригодилось. Он пополам согнулся, хрипит, а разогнуться не может.

Вдруг Галина Еремеевна приподнялась на кресле. Встать-то ей трудно, давно ноги не держат, но и приподниматься она, как я понимаю, давно не пыталась. А тут оперлась на Елену, повисла на ней и машет ладошкой: