Станислав Сивриев - Теплый лед

Ординарец Крыстю пытается перекричать ветер:

— Господин комиссар, еще немного, и мы расколемся от мороза…

Вроде и снежная равнина, а черно кругом. Неприбранная кукуруза скрипит и трещит, ветер гуляет по ней, играет как на кавале [20] Кавал — большая свирель, народный музыкальный инструмент. — Прим. ред. . Вокруг никого! Все чужое!..

Кричу ординарцу:

— Вытащи нос из шарфа, Крыстю! Нос у тебя сельский, может быть, учует дымок?..

Крыстю отворачивает шарф:

— С таким синим носом, даже если ты втащишь меня в парфюмерную лавку братьев Дечевых, я тебе скажу, что ты меня в конский навоз ткнул.

Впереди мелькнул огонек — мы бросаемся туда. Черная ограда, черное сучковатое дерево и одинокий черный дым. Кричим, но куда там! Не то что не отворили, наоборот, свет гаснет. Вытаскиваю пистолет, стреляю в воздух раз-другой. Внутри притаились. Если стреляют, то что еще можно ожидать от напуганных людей? Попритоптали снег в этом месте, трогаемся. Но куда ехать, сколько ехать? Ветер спроси — ветер скажет… Спустя некоторое время услышали выстрелы. Новый год наступил! Улавливаем направление стрельбы…

Тот, кто искал в мешке конопли просяное зерно, имеет представление, как найти ночью село в незнакомой стороне. Тот, кто закоченевший спал и видел кров, понимает, что такое светящееся окошко! Не было даже сил нажать на защелку двери. Стоим оцепеневшие перед светлым окном. Попали в местный Бешковский отряд. В комнате тепло. Мужчина с веревкой вместо ремня на винтовке начинает растворяться и исчезает в тумане. Он двигает ко мне просиженное кресло, приглашая сесть, но я не могу даже согнуть ноги…

Прихожу в себя. На столе дымятся куски жареной свинины, в пестром кувшине булькает вино. Вчерашний партизан трется спиной о синюю фаянсовую печку. Теплый туман в моих глазах рассеивается. Партизан смотрит на меня, кособочит шею к остальным:

— Вот это председатель, меня зовут Милован, а это наши мужики. Новый год, товарищ комиссар, а у нас одни мужчины.

Нет женщин — сплошь мужики, увешанные железками. Крыстю, ординарец, будто смеется, а сам всхлипывает. Когда говорят о женщине, как не всплакнуть!..

Товарищ Милован! Почеши себе спину, погоди, вот приду в себя, тогда скажу тебе, какой ты ангел! Ангел в продырявленной безрукавке, в залатанных галифе и шумадийских царвулях [21] Царвули — крестьянская обувь из кожи. — Прим. ред. с лихо загнутыми вверх носками. Смотрю и думаю: какая же женщина согласится взглянуть на тебя? Женщины выбирают мужчину по тому, что он носит на плечах своих, что снашивает и что новое покупает, а все другое, что не носится, не покупается, они не замечают. А что у тебя на плечах? Поэтому избранные живут, а залатанные со стороны глядят да завидуют. Не тебя мне жалко, мне женщин жалко! Как им объяснить, что один ангел небесный с винтовкой на веревке мучается оттого, что нет в новогоднюю ночь хотя бы одной женщины, ни для чего другого, а очеловечить мужиков, чтобы не матерились! Как объяснить им, чтобы они поняли, что в эту новогоднюю ночь никто бы не поклонился им ниже тебя, искусанного и простреленного, резаного и латаного мученика!

Милован смотрит на меня, топчется на месте и не отводит взгляда. Я ему ничего не успел сказать, а он уже понял. Его заросший щетиной подбородок касается моего лица:

— Товарищ комиссар, брат ты мне!

Теню закончил Чешнигировскую санитарную школу, едва до двух нашивок добрался, а в дружине его называют Доктором. Он играет в доктора, носит в санитарной сумке никелированный стетоскоп, но никто еще ни разу не задирал перед ним рубаху для осмотра. Вместе со стетоскопом Доктор привез на фронт фотоаппарат и гитару. Фотоаппарат — в футляре, на гитаре — перламутр.

Равнина белая, а там, где ветер обгрыз снег до костей, серая. В насквозь простуженном от ветра поле притаился брошенный дом. Стены его изрешечены пулями. Доктор смотрит в сторону дома и рвет струны гитары.

Солдаты из штаба вытягивают шеи, а Теню поет со слезой в голосе, сеет смуту им в душу…

Доктор, возьму я сейчас эту гитару и нахлобучу на твою голову! Сам послушай, что ты поешь! Что это за сладостные грезы, кого ты ждешь в домике, кому заливаешь красивую ложь?.. Не размагничивай солдата, не смущай его! То, что стоит в поле, совсем не домик, а прошитые пулями каменные стены. Пули продырявят и наши шинели!..

Доктор откладывает гитару в сторону, делает это важно и грустно: глупая публика, что она понимает!.. Настоящая война еще не началась, а Доктору нужна публика. И немцу тоже нужна — установил громкоговорители и каждый вечер приглашает нас своевременно сдаться в плен. Предложение делается по-русски, потому что они еще не знают, что против них стоят болгары.