Станислав Сивриев - Теплый лед

Молодые партизаны еще не успели забросить портянки и грязные веревки. Перед репродуктором два тощих парня хлопают друг друга по плечам. Вернулись живыми, хотят сказать что-то хорошее, но не знают — что, и тузят один другого.

— Останови!

Коробка скоростей тарахтит, скрипят тормоза, какая-то сила толкает нас вперед.

— Ну вот и добрались! — говорит Какар. Он посмеивается, глядя на меня. По его рябоватому лицу стекают мутные капли пота.

— Эй, товарищи, где тут партизанский штаб?

Парни смотрят на меня, удивленно приподняв брови:

— Что эта у тебя за форма, а?

— Английская! — кричу.

— Ты, случайно, не водил ли шашни с империалистами, а?

— Форма — не самое важное, — уклоняюсь я от ответа.

Оба оглядывают меня с головы до ног. Старший почесывает за ухом:

— Петырчо, иди покажи ему штаб!

Петырчо садится на продавленное заднее сиденье, пружины взвизгивают под ним.

У базара сворачиваем к почте и выезжаем на длинную прямую улицу.

Штаб разместился в школе имени Кирилла и Мефодия. Петырчо вводит меня в какой-то зал, пол которого наполовину устлан ржаной соломой. Соломинки светятся на одеялах. Вместо подушек используются ранцы. В стены вбиты гвозди, на одном из них висит каска.

Девушка в новенькой солдатской форме метет пол, брызгая водой.

— Эй, Роза, где товарищи? — спрашивает Петырчо.

— Мету мусор за ними! Приходят, разбрасывают солому, а ночуют по квартирам.

Роза смеется, в одном ее глазу притаилась слезинка. Красавица партизанка! И в глазу ее вовсе не слеза, а жемчужинка, обдающая нас сиянием. Был бы здесь Какар, обязательно сказал бы: «Мама родная…» Но Какар внизу. Он подпирает «форд» и разглядывает на своей ладони мозоли от рукоятки.

Хлопочет метла в руках девушки. От разбрызганной по доскам воды расходятся большие темные пятна… Чочоолу находится в штабе дивизии; Велко укатил куда-то на мотоцикле; Иван выступает в Кириллово с речью — дай бог ему здоровья; Выжара подался к рабочим на «Веригу» заглянуть им в глаза и сказать пару слов. Осталась только мелкота, у которой рай на душе. От избытка невысказанных чувств лупят друг друга по спинам. Их несколько — Ленко, Петырча, Фанти, Шоколад и Румян. Все моего возраста, и все горячи. Дотронься трутом — трут вспыхнет…

Напротив — штаб дивизии с четырьмя колоннами и мозаичной лестницей в центре. По лестнице спускается расшитый лампасами генерал. Качаются его желтые аксельбанты, сверкают никелированные коронки их наконечников. Чочоолу идет слева от генерала и что-то говорит ему на ходу. Рука его, неподвижная после ранения, согнута в локте. Здоровой рукой он придерживает новую офицерскую фуражку. Голова его больше привыкла к колпаку из овчины. Фуражка — другое дело, ее надо держать!..

Все перевернулось вверх дном! Еще позавчера 8-я дивизия генерала преследовала Чочоолу по пятам за Змеевом и Пряпорецом, бились насмерть, а сейчас они разговаривают на ушко, как будто ничего подобного и не было. Черный командирский «мерседес» лоснится, шофер-фельдфебель придерживает открытую дверцу автомобиля, а Чочоолу и генерал беседуют.

Еню Карата идет следом. Крепкая шея. Тело его просто лопается от здоровья, как налитое яблоко. Икры его — навитые веретена, корни столетнего дуба. Когда идет, из-под ступней во все стороны брызжет песок. Карата никак не может расстаться со своим автоматом. Все еще косо смотрит на генерала и думает: «Я б тебе сейчас влепил!..»

Легонько дергаю Чочоолу за офицерский мундир и говорю ему, что привез приказ выдать мне подполковника Мануйлова. Смотрю, как он шевелит усами, и по их движению понимаю, что он мне говорит: «Оставь меня сейчас в покое! Милости прошу в штаб потом…» А генерал гладко выбрит. И слова его гладки и как будто тоже побриты:

— Для таких дел, мальчик, необходимо разрешение штаба армии… Мы все же государство, и каждый не может делать все, что ему заблагорассудится!

Генерал делает шаг. Сказал и забыл про меня. Усы Чочоолу снова шевелятся и спрашивают: «Слыхал?» Но глаза его говорят совсем другое: «Не умеешь лаять, не лай там, где не просят!»

Вот возьму сейчас и расскажу им, как подполковник сбрасывал живых людей в колодец, как ломал людям ребра и разбивал головы!..

Еню Карата подмигнул мне сбоку одним глазом, чтобы я прикусил язык, мол, все сделаем потом, как нужно. Генерал и Чочоолу направляются к автомобилю, фельдфебель распахивает дверцу до отказа.

— Дурак ты, братец!

Глаза Еню открыты так, будто он вот-вот меня проглотит. Он говорит мне еще что-то, но я не слышу, потому что в это время шины командирского «мерседеса» отклеиваются от щебеночного покрытия перед штабом. Большая черная машина, покачиваясь, проплывает мимо облупленного «форда», того гляди, лизнет, но нет, не задела. Какар выворачивает шею, издали кивает мне головой и всем своим видом говорит: «Дай мне такую штуку в руки, так сразу почувствуешь, как зад твой размягчается, и дремать начнешь…»