Станислав Сивриев - Теплый лед

— Озьми этого куренка, господин комиссар.

Хороший парень Минё. Съели цыпленка вместе. Выпили и по стаканчику чирпанского. Он ушел выбросить кости, а когда вернулся, остановился около двери. Видно, захотел что-то сказать. Я удивленно смотрел на него, ждал.

— Плохие вы, коммуняги, люди, господин комиссар. Душу человеку переворачиваете…

Я сделал вид, что не понял его:

— Чью душу перевернули, Минё? Да уж не убили ли мы кого-нибудь?

Минё заморгал белесыми ресницами:

— Вы не убиваете, гм… Это совсем другое…

Хорошо пошла служба! Фельдфебель Стайнов принес мне под расписку пистолет, патроны, новые одеяла, простыни, бинокль и зеленые майки. Брезента, в который завернуто все, в расписке нет. Стайнов говорит, что он не числится. Впишу его в ротную вещевую книгу, чтобы «числился».

Выделили мне и коня. Чудесная, с лоснящейся шерстью кобыла, новенькое, скрипящее седло. Я часто хожу полюбоваться ею. Над яслями на кирпичной стене висит табличка, на которой мелом написано «Бистра». На новой дощечке надписываю имя кобылы масляной краской и вешаю на стену. Счастлив без меры!.. В полковой столярной мне сделали и новый письменный стол: маленький, с замочками и ящичками, с костяными ручками. Правда, крышка его, склеенная из сырых досок, лопнула посредине. Накрываю его зеленой бумагой, чтобы не видеть, но все-таки настроение несколько испорчено…

Казначей Караманов подает мне конверт с первой зарплатой. Беру деньги, будто краденные, — здесь какая-то ошибка! Караманов — старый службист, около губ его играют веселые извилинки.

— В первый раз так, господин комиссар, чтобы вам многонько показалось. Удержания потом сделают…

В полку я застал офицеров, которым некому было покрутить ручку телефона, некому слова шепнуть. Они прибыли на границу, полные презрения к фаворитам. День ото дня их патриотизм увядал. Оторванные от своей среды, они быстро превращались в мещан. Вместо светской жизни больших городов Крумовград предоставил им дешевое пропитание, индюшек и смиренное население. Компенсация привязала многих из них — одни здесь женятся, рожают детей и толстеют. Другие не хотят сдаваться и продолжают гнушаться руки, если она не в перчатке.

Но среди тех и других есть офицеры арестованные, а затем освобожденные и возвращенные в роты командовать под клятву.

Однажды поручик Тодоров, тот самый Белый Конь, пожаловался мне глухим голосом:

— Нет ее, той дисциплины-ы-ы!.. Нет!

— Какой дисциплины, поручик?.. Мне, например, Минё сказал, что мы человеку душу переворачиваем… Есть ли что-нибудь больше этой дисциплины?..

Этих слов я ему не сказал, а спросил, в чем он видит причину. Поручик, не долго думая, ответил:

— Временно мобилизованные офицеры запаса — учительская и общинная полова. За свиной окорок могут снять с фронта прикрытия целую роту и пустить ее в отпуск… Когда солдат политиканствует, армия становится синдикатом и объявляет стачку!..

Поручик явно что-то не договорил. Я даже сам удивился тому, что не вскипел. А может быть, просто взял себя в руки? Приятно быть сильным и спокойно выслушивать даже такую вызывающую тираду.

Крышка золотого портсигара резко открылась. Мой собеседник вытащил сигарету и медленно постучал ею около выпуклых букв монограммы. Он проделывал это сотни раз, не глядя, постукивал сигаретой точно около монограммы. Пусть видят! Бедняки впечатлительны — золото зажигает в их глазах темный блеск…

Я чиркнул спичкой и поднес пламя к лицу офицера. Его шпоры легко звякнули — благодарил. Всмотрелись друг в друга.

Он глубоко затянулся сигаретой, а я задумался, держа горящую спичку в руке. Пламя подползло к ногтю, обожгло, я резко отдернул руку.

— Когда огонь очень близко, припекает… — Офицер сунул портсигар в карман галифе и снова затянулся.

Я поймал себя на том, что говорю ему что-то, но не был уверен, знаю ли точно, что хочу сказать. Улыбнулся криво, но все же это была улыбка.

— Когда солдат «политиканствует»?.. Легче, господин поручик. Без временных из запаса и еще без кое-кого, конечно, спокойнее. Но пришло время потерпеть мелкие неприятности, чтобы избежать неприятностей покрупнее.

Он подал мне руку. Получилось нечто вроде жеста о джентльменском соглашении. Рука моя затерялась в его широкой ладони.

— Вы нравитесь мне!.. Молоды, однако, черт!

Гляжу ему вслед, как он удаляется через плац к ротным помещениям. Широкие плечи и бычья шея. Мягкие складки офицерского мундира играют у талии, слева у бриджей сверкает никелем сабельная цепочка.