Михаил Аранов - Баржа смерти

И тот же тяжёлый выдох: «Фу-у». Слово произнести нет сил. Надя помнит, как уселась на скамейку в коридоре. И тут же погрузилась в глубокий сон. Ей показалось, что она проспала несколько часов, когда её за плечо слегка тронула Лариса. «Сколько я спала?» – вскочив со скамейки, проговорила испуганно Надя.

«Минут десять, – слышит она усталый голос подруги, – пойдём в нашу общагу. Чего тебе тащиться в свою нетопленую квартиру».

И опять поспать не удалось. Какой-то шум, беготня. Её тормошит Лариса: «Скорей в бомбоубежище».

А в ушах её гудит колокол, она понимает, что это тяжёлые взрывы бомб или снарядов. Холодный, полутёмный подвал с выбитыми стёклами маленьких окон на уровне земли. Носилки с ранеными бойцами. Толпа санитаров, медсестер, врачей. Но она не видит здесь Семёна Петровича. «Почему нашего нет?» – шепчет Надя. «А он сказал, что ему уже надоело бегать по подвалам», – отвечает Лариса.

Чёрная тарелка радио висит во дворе госпиталя. Медленный ритм метронома слышен через окно: отбой воздушной тревоги.

Когда вышли из бомбоубежища, увидели толпу пожарников, санитаров с носилками, которые бежали в сторону двора, где проживала Надя. И вот её дом, превращённый в дымящиеся развалины. Видит, на земле лежат те две женщины-учительницы, которые стирали грязные бинты. Похоже, что они обе мертвы. Ещё одну Надину соседку со второго этажа, правда, она с ней мало знакома, осторожно поддерживая, укладывают на носилки. Надя слышит за своей спиной тихий голос: «Да, Надя, ты родилась в рубашке». Она оглядывается, за спиной стоит Семён Петрович. Надя намеревалась что-то ответить Сёме. Но он уже осматривает Надину соседку со второго этажа. Дает указание санитарам. Надя смотрит на свой разрушенный дом и не может сдержать слёз. Около Нади останавливается старик-пожарный. «Что плакать-то. Шмотки – дело наживное. Должна радоваться, что нынче ночью здесь не ночевала», – говорит он. «Я дежурила в госпитале», – сквозь слёзы отвечает Надя. А в голове её грохочет гимн: «Славься, славься, ты Русь моя, Славься, ты Русская наша земля». И его перекрывают звуки оглушительного колокола. Надя знает, что музыку гимна написал Михаил Иванович Глинка. А вот «Жизнь за царя» нынче никак не укладывалась в юной голове медсестры Нади.

Гремит оглушительный колокол. То Небесный счетовод, сообщает, что ей подарена жизнь долгая. Надя плачет. А с небольшого гранитного постамента Иван Бецкий смотрит участливо на плачущую Надю. И, кажется, говорит: «Сиротинушка ты моя, вот для таких как ты и основал я здесь сиротский дом». Надя встрепенулась испуганной птицей, замахала крыльями: «Никакая я не сирота. У меня папа с мамой в Ярославле». «Все мы в этом мире сироты», – отзывается Бецкий.

А Люся уже ведёт Надю в госпиталь на очередное дежурство. Слёзы на глазах Нади давно просохли.

Вот они уже моют руки над раковиной. Каждая медсестра моет руки до локтей. И все они стоят и ждут, когда эту процедуру закончит Семён Петрович. А он вдруг оборачивается, смотрит на комсомольский значок на Люсином халате. Говорит строго, а он на операциях всегда строг: «Уважаемая Людмила Анатольевна, – Люся аж съёжилась от неожиданной суровости. А Семен Петрович неумолим, смотрит на Люсю жёстко, – вот этот значок немедленно спрячьте под халат. Это источник всяческих инфекций». Наде показалось, что Сёма хотел сказать «всяческой заразы», но это было уж чересчур, так назвать комсомольский значок. Но Люся уже загорелась красным пламенем, как пионерский галстук: «Как, Семен Петрович! Это же комсомольский значок! И Вы называете его источником инфекций!?»

А Семен Петрович совсем не слышит возмущённую комсомолку, продолжает ледяным тоном излагать инструкцию для медсестёр. Другого времени, видите ли, не нашёл: «Уважаемые, все свои серёжки на ушах тоже надобно спрятать. Шапочки свои наденьте поглубже. Впредь, сережки перед операцией прошу снимать. А если снять невозможно, я допускаю такой случай – протирать их спиртом. Конечно, от многократной протирки спиртом ваши украшения потеряют вид. Так что лучше их оставлять в местах вашего проживания».

Одна из медсестёр пискнула: «Мы же все живём в общежитии. А там могут украсть».

А вот этого Семен Петрович уже не слышит. Он склонился над столом, где лежит раненый боец.

Вот уж истинно. Семен Петрович, как в воду глядел насчёт инфекций. Автобусы стали привозить тифозных раненых.

Люся была направлена на осмотр раненых вместе с врачом-инфекционистом. Вместо неё на очередную операцию старшей сестрой была назначена незнакомая тётка.