Александр Донских - Божий мир (сборник)

– Что, сестрица, утомилась? – спросил брат.

– Да солнце уж больно раскочегарилось, проклятущее.

Капитан Пономарёв лёжа смотрит на Людмилу сквозь прикрытые ресницы, будто подглядывает, выведывает что, и – вдруг такая мысль: «Вот бы мне её в жёны». Мысль столь внезапна, смела и вероломна, что капитан Пономарёв оторопел и, кажется, даже напугался. Однако в сердце уже что-то произошло, и произошло не сейчас, а может быть, случилось что-то в нём раньше, затронув глубоко и обширно. Хочется ещё о том же подумать, вернее, кое-что додумать, дочувствовать: «Жили бы потихоньку здесь. По-человечьи , как она говорит. Сына бы привёз, и вырос бы он, как и её сыновья, крепким, настоящим мужиком».

«Нет, нет! Довольно! – зачем-то встал капитан Пономарёв. – Да что за блажь, что за думки такие сумасбродные!»

Потоптался на месте, как стреноженный олень, присел на кочку. Хотя и заставлял свою душу перечить и бунтовать, однако мыслей, понял, хочется тех же: «А что, возьму и останусь тут жить-поживать! Заделаюсь охотником, рыбаком, заведу хозяйство – уж землицу, наверно, выделят мне местные власти. Чего я в жизни не умею? Не пропадём!..»

Смотрел на брата и сестру, и не просто так смотрел – любовался ими. Пропечённые стужами и жарами, крепкие – одно слово, бывалые. Но снова удивляется и отчего-то радуется капитан Пономарёв: в глазах у обоих – простодушия как на небе звёзд в ясную погоду. Кажется, скажи им хоть что – поверят, точно дети!

– Тяжко, ребята, вам здесь живётся в этакой-то глухомани? – спросил он, словно бы хотел хотя бы чем-нибудь поддержать их, подбодрить.

Ни Виктор, ни Людмила не отзывались. В азиатской ужине их глаз стала посвёркивать усмешка. И капитан Пономарёв поспешил пожурить себя: зачем спрашивать? И так видно, что маетная у людей жизнь.

– Как вам, товарищ капитан, сказать, – наконец, отозвался Виктор; похоже, он ожидал, не ответит ли сначала сестра, но она молчала, смотрела в дали. – Всяко оно бывает. Где человеку на земле лёгко? И вам, поди, не просто служится.

– Да я-то что, ребята, – поморщился, как от кислого, капитан Пономарёв. – Вся моя работёнка в полку – пасть разевать на подчинённых да бровями шевелить. Ну, ещё перед начальством зенки вылуплять когда надо и не надо: вот, мол, какой я бравенький; что прикажете?

– С городской не сравнишь нашу-то жизнь, – едва слышно проговорила Людмила, но неожиданно засмеялась, отмахнула рукой: – Но нам другую – ну её! Да, братка? – в плечо толкнула она Виктора.

«Смотрите-ка, какая она ещё игривая», – снова потешило сердце капитана Пономарёва.

– Да-а-а. Ну её, другую жизнюху, – пропел брат, с усладой покуривая.

– Работаете, я гляжу, много, и, ох, тяжек, братцы, ваш труд, но вот что-то бедновато живёт народ в посёлке. Что же так?

«Ну, чего привязался к людям?!» – Однако капитан Пономарёв уже понял: поговорить хотелось с ними, просто поговорить, п о-человечьи поговорить, и самому по возможности сказать, и послушать. А о чём и как правильно – пока не знал хорошенько: в казарме – другие разговоры, дома – натуженные молчания.

– Да мы чего-то и не думаем: бедно ли, богато ли живём, – снова не сразу, но в этот раз первой отозвалась Людмила. – Живём да живём, а всё про всё ведает только Бог. Известно: людское дело – жить да не томиться.

– Чего уж, хотелось бы пожить как-нибудь крепче да ладнее, – сказал и Виктор, потому что Людмила, похоже, больше ничего не хотела примолвить. Она улыбчиво, но грустно всматривалась в солнечные, сияющие раздолья небес и гор. – Работаем в самом деле через край, и в своём двору бьёмся, и в промхозе вкалываем, как проклятые. Но вы сами, товарищ капитан, посудите: государство и всякие бизьнесьмены за гроши принимают у нас ягоду и травы, за пушнину – чуть ли не кукиш показывают, а в магазинах после соболёк, к примеру, по страшенным ценам сбывают. Тяжкими трудами даётся нашим мужикам соболь или белка. Покрути-ка за зверем по та́йге, повыслеживай его! И не в каждый годок зверя вдосталь. Как-то раз перед выбора́ми наведался к нам какой-то партиец из города. Уговаривал за свою партию проголосовать и наставлял нас, как надобно хозяйствовать нынче. Едко говорил, но с толком: работаете, мол, вы на тыщу, а выдают вам десятку, и вы, дурни, довольны. Грабят, сказал, вас все, кому не лень…

– Так что же вы не возмущаетесь?

– Мы, деревенские да таёжные, не такие, как вы.

– Хм, какие же?

– А вот такие: хотя и бедненько живём-можем, да спокойно и мирно. Что есть, то есть: спокой и мир у нас тут. Ведь город так и нашёптывает человеку: извернись, схитри, побольше хапни, не будь простофилей. Беги – хватай. Хватай – беги. Зна-а-а-ю: годка два откантовался там. Наволындался – удрал! Душу в толкотне людской будто иголками колет. А теперь – лад в ней, тишина. Во где настоящей жизни хоть отбавляй, бери всякий, сколько желаешь! – широко повёл он рукой. – И она тоже – помнишь, сестрица, про свои мытарства? – не словчилась в многолюдье обжиться. Училась по молодости в райцентре на повариху – не доучилась, сбежала… Да, мы такие люди – нам много не надо: чтобы пацаны были с нами всегда рядом, чтобы сенов на всю зиму хватило для Бурёнки и коня, чтобы дождей было поменьше, чтобы хватило силёнок баньку осенями дорубить. Чего ещё нам надо? – притворился он, будто усиленно вспоминает, даже в затылке стал скрести своим заскорузлым, с толстым ногтём пальцем. Подтолкнул Людмилу: – Слышь, сестрица, чего нам ещё-то надо бы?