Николае Русу - Лия

— Эй, Спиридон! Не упускай зайца на мосту! — крикнул ему Вынту. Глаза дяди Илие оживленно блестели, движения стали легкими, и весь он напрягся, как натянутый лук, как тигр, готовый прыгнуть на добычу.

На середине моста заяц почуял опасность и, навострив уши, сел на хвост. Люди расположились полукругом через равные интервалы и ждали Спиридона, который приближался, гоня зайца в нашу сторону.

Ушастик прыгнул вперед, но увидел, что люди движутся ему навстречу, и стрелой промчался мимо Спиридона Ангени, наверх, на берег ручья.

— Эй, хватай его!

— Шляпой лови!.. За хвост!.. Ха-ха-ха!

— Лейкой его, Спиридон! Лупи лейкой, мать его за ногу!.. — кричал дядя Илие, красный от досады. Он с силой швырнул вслед зайцу кусок кирпича, хотя кирпич этот уже не мог долететь.

Спиридон Ангени все же не потерял присутствия духа. Когда заяц ветром пролетел мимо него, он успел швырнуть в него лейку. Жалобно дребезжа, лейка закувыркалась вслед, но заяц, поднатужившись, сделал большой прыжок и через несколько секунд исчез в яблоневом саду.

Спиридон поднял лейку, осмотрел ее внимательно, немного подумал и пошагал между капустными грядками к пруду. А мы, разочарованные, вернулись к колодцу, где оставался один дед Харлампий. Он был оживлен и улыбался.

— Эх, побеги он дальше по мосту, не ускользнул бы! — вздохнул кто-то.

— Хорошее бы получилось жаркое!

— Илие бы отдали. Он бы зажарил.

— Вспоминаю я, Вынту, очень ты здорово охотился, когда парнем был, — вступил в разговор Фэнуцэ Греку — мужик с редкой рыжей щетиной на щеках, скуластый, с прямым носом.

— Эх-хе-хе! Тогда много было зайцев, гораздо больше, чем сейчас. Дружил я с Тимошей и с Санду. У нас дубинки были. Специально для нас изготовленные, по заказу. Бывало, мы и Подишь весь исходим, и Царну. Даже через Мэгурянку переходили. Много было тогда зайцев. А сейчас и из ружья-то убьешь одного, самое большее двух.

— Сейчас почти у каждого ружье, — добавил Матвей Кырпэ. — Поэтому и зайцев стало меньше.

— Скоро на уток сезон откроется, и тогда увидите, что здесь будет, — сказал дядя Илие, показывая на узкую оконечность Большого пруда.

— Утки уже прилетели…

— Слышно было.

— Даже уже второй прилет.

Два серых комочка с шумом вылетели из грядок и, сделав вираж над водой, словно провалились в высокие и густые заросли камыша.

— Теперь уже и уток не так много… Э, да что там говорить!.. — и дядя Илие безнадежно махнул рукой.

— Изменились времена…

— И люди…

Вынту, словно опомнившись, заговорил быстро-быстро, жестикулируя, как человек, осуждающий всех и каждого:

— Конечно, изменились! Где это было видано, чтобы кто-нибудь руку поднял на человека, старше себя? Вот дед Харлампий и дядя Матвей были свидетелями, как этот сопляк Пантелей Улму меня избил. И за что? За то, что я не разрешил ему насыпать ведро из убранного винограда и домой унести. Иди, — говорю, — черт ты эдакий и с куста нарви, раз уж на то пошло. А он — нет и все тут. А когда я к корзине потянулся, он и набросился на меня, как петух… Увижу еще раз, что он на виноградник пришел, — ноги переломаю!

— Брось! Не все ведь такие, как Улму, — сказал дед Харлампий. — Раньше были злые люди и сейчас есть.

— А по правде говоря, Вынту прав — нет у молодежи того страха перед родителями, какой у нас был, — согласился Матвей Кырпэ, у которого сын уехал без разрешения отца в Казахстан.

— Все они учатся, потом бросают деревню и едут, куда глаза глядят, — не успокаивался Вынту. — Они думают, что нас еще много осталось, чтобы хлеб выращивать.

— Уезжают, брат, уезжают, — заметил Петря Брэеску, улыбаясь так, словно он удачно пошутил. — Вот взять хоть наше звено — все мужики пожилые, кроме разве деда Харлампия, у которого даже паспорта нет. И ни одного молодого!

— А по-моему, зря Вынту языком мелет, — включился в спор дед Харлампий. — У него дочка школу кончила, а он ее не здесь работать оставил, а в Бельцы послал…

— Не посылал я ее, — оправдывается дядя Илие. — Ей-богу, не посылал!

Разговор велся безадресный, но мне казалось, что все украдкой посматривают на меня.

— Каждый свое место в жизни ищет, — осмелился и я слово вставить. — Вместо тех, кто в город уехал, машины остались.

— Ну и что, что остались? — возразил Вынту. — Машина дело хорошее, но она не может все делать. Есть вещи, которые доступны только человеку. А человек, молодежь, бежит от труда. Дайте ему, пожалуйста, белый халат, белые перчатки, мягкий диван, да чтобы пыльно не было, да асфальт везде, да развлечения. Все подайте ему готовым на тарелочке…