Ван Мэн - Средний возраст

— Воды, скорее! Она хочет пить.

Цзян поспешно передала ему стоявший на столике у койки поильник. Вставив резиновую трубку в рот с запекшимися губами, он стал по капле вливать воду.

— Вэньтин, Вэньтин! — звал он, руки его дрожали, капли стекали по изможденному, без кровинки лицу больной.

Глаза, глаза, глаза…

Бесконечной чередой они проносятся перед мысленным взором Лу Вэньтин. Мужские и женские, взрослые и детские, ясные, как звездочки, и мутноватые с поволокой, разные, непохожие друг на друга, они отовсюду неотступно глядят на нее…

— Вот после кровоизлияния сетчатки.

— Вот с глаукомой.

— Вот с вывихом хрусталика после травмы.

А это… да ведь это же глаза Цзяцзе! Взволнованные и тревожные, усталые и заботливые, в них боль и надежда, и ей не надо ни лампы, ни зеркала, чтобы увидеть их, почувствовать, что у него на сердце.

Глаза Цзяцзе, яркие и чистые, как золотой диск солнца. Его сердце, трепетное и горячее, сколько тепла оно принесло ей!

Это его голос, голос Цзяцзе! Задушевный, мягкий, но долетающий как будто издалека, словно из другого мира:

Что это? А-а, серебристо-белое пространство. По ледяной, прозрачной, как горный хрусталь, глади озера скользят красные, голубые, коричневые и белые фигуры. Взрывы звонкого молодого смеха. Взявшись за руки, Лу Вэньтин и Фу Цзяцзе плывут в людском потоке. Кругом смеющиеся лица, но она видит только Цзяцзе. Крепко обнявшись, они несутся, кружатся, хохочут. Счастливая пора!

Старинный павильон пяти драконов — уединенный и полный очарования уголок в парке Бэйхай. Они стоят, прислонившись к белокаменной балюстраде; снег крупными хлопьями падает на лица, ветер треплет волосы. Им не холодно, руки их крепко переплетены, взоры устремлены на открывающуюся сверху панораму зимнего парка.

Как молоды они были!

Она не ждала манны небесной, не мечтала о необыкновенном счастье. Отец ушел из семьи, когда она была еще маленькой, и мать одна, в тяготах и лишениях поставила ее на ноги; из своего безрадостного детства она помнит лишь склоненную под лампой рано состарившуюся мать, которая ночи напролет шила, перешивала, штопала. Так шли годы.

Потом Лу Вэньтин поступила в медицинский институт, жила в общежитии, ела из общего котла. Чуть свет она уже на ногах, повторяла иностранные слова, со звонком входила в аудиторию, крепко прижимая к себе книги и тетради, тщательно записывала лекции. По вечерам после самостоятельных занятий она до глубокой ночи засиживалась в анатомическом кабинете. Одни дисциплины сменяли другие, одна сессия следовала за другой. Так прошла юность.

Казалось, любовь создана не для нее, а для таких, как ее однокурсница Цзян Яфэнь, девушка с выразительными глазами, тоненькой фигуркой и живым характером. Цзян регулярно получала любовные записки, исчезала на свидания, а Лу томилась в одиночестве, ей записок не писали, не назначали свиданий. Казалось, о ней забыли.

Когда их распределили на работу в старейшую клинику с более чем вековой историей, им сразу объявили жесткий режим субординатуры: первые четыре года жить при больнице, в период стационара круглосуточно находиться в больнице и, кроме того, не обзаводиться семьями.

Цзян Яфэнь ворчала: устроили, мол, тут настоящий монастырь. А Лу Вэньтин всей душой приняла эти жесткие условия: двадцать четыре часа в больнице — да разве это много? Жаль, что в сутках не сорок восемь часов! Подумаешь, четыре года не выходить замуж! Ведь сколько знаменитых врачей поздно вступили в брак. И Лу Вэньтин с присущей ей энергией взялась за работу, упорно взбираясь на вершину медицинской науки.

Жизнь, однако, полна неожиданностей, и в ее тихое, размеренное существование вдруг ворвался Фу Цзяцзе.

Как это произошло? С чего началось? Она и сама этого толком не поняла. Они познакомились, когда Фу Цзяцзе в связи с глазной травмой положили к ним в больницу. Ей, своему лечащему врачу, он обязан выздоровлением. Тогда и родилась любовь. Она постепенно захватила обоих, обожгла своим пламенем, резко повернула их жизни.

Сурова зима на севере! Но какой теплой показалась она в тот год. Лу прежде и не догадывалась, что на свете есть такое упоительное и пьянящее чувство, и слегка досадовала, что узнала его лишь сейчас, в двадцать восьмую весну своей жизни. Сердце ее оставалось чистым и со всей пылкостью раскрылось навстречу неизведанному чувству