Вячеслав Ставецкий - Повести

Небо над городом окончательно заволокло тучами, высокие верхушки тополей медленно раскачивались под натиском северо–восточного ветра. На мостовой было пыльно, сорно, откуда–то с русской стороны проволокло по улице и унесло к немцам обрывки пожелтевших газет.

На балконе Иосиф встал в полный рост и зажмурился, ожидая выстрела. Ветер приятно обдувал мокрую от липкого пота шею, и он специально чуть приподнял подбородок, давая ему задувать внутрь, за воротник, туда, где было совсем липко и горячо.

Один из тополей натужно скрипел на ветру, и казалось, что напротив кто–то раскачивается на медленной, заунывной качели. В унисон тополю тускло позвякивал разболтавшийся колпак уличного фонаря, похлопывал остаток повисшего на стене соседнего дома кумачового полотнища, и выходило, что улица аккомпанирует ветру, подыгрывает ему всем тем, что есть в ее распоряжении.

Вслушиваясь в шум непогоды, Иосиф представлял, как в эту самую секунду там, на русской стороне, спрятавшийся в развалинах снайпер целится в него, как нажимает на спуск, но ни через минуту, ни через десять выстрела не последовало. Он почти слышал, как тикают стрелки его наручных часов. По ложбинке вдоль позвоночника стекла струйка пота, неприятно щекоча, вызвав желание пошевелиться, промокнуть ее тканью кителя. Выстрела не было. Выждав еще одну скрипучую, томительную минуту, Иосиф открыл глаза. Со всех сторон на него смотрели пустые глазницы окон окрестных зданий, десятки, сотни брошенных жильцами квартир, в некоторых можно было разглядеть детали обстановки, поблескивавшие в полумраке люстры, обрывки штор и гардин. В каждой из них мог прятаться русский стрелок, но то ли этот стрелок не замечал его, то ли нарочно медлил, чтобы помучить. При мысли, что судьба и в этом не дает ему поблажки, Иосифа охватило отчаяние. Можно было решить, что сражение за город окончилось, и все снайперы покинули его руины, но орудийные раскаты на севере свидетельствовали об обратном.

Прождав еще некоторое время, Иосиф бессильно опустился на пол. Ему хотелось плакать, но слез не было, и он только беззвучно содрогался, уткнувшись лбом в холодные прутья решетки. В эту минуту совсем низко, над крышей дома пророкотал выпущенный немцами снаряд. Опалив воздух улицы, он упал в двухстах с небольшим метрах к северу, на соседний квартал, и там сразу же что–то с ужасающим скрежетом обвалилось, грузно посыпалось на мостовую. Это был подарок с элеватора. Так Иосиф узнал, что сейчас половина двенадцатого — немцы были пунктуальны, как сама смерть.

Сидя на холодном полу балкона, он снова попытался вспомнить что–то о доме, хоть на минуту отвлечься от того, что творилось у него в душе, но не смог. Образы возникали слабые, безжизненные, не хотели держаться у него в голове, и вскоре он оставил эти попытки.

Так он просидел довольно долго, может быть, полчаса, а может, и час, пока вдруг не заметил внизу какое–то движение. С немецкой стороны кто–то показался на мостовой, и Иосиф инстинктивно пригнулся и замер у прутьев решетки.

Немцев было всего двое. Они появились из–за особняка с колоннами и проворно, перебежками, двинулись по улице в его направлении. Миновав развалины здания с вывеской какой–то лавки, они на минуту спрятались за стоявшей на углу большой ржавой бочкой, затем быстро, один за другим, перебежали оттуда под укрытие старого, оголившегося от коры дуба. Притаившись за его широким стволом, немцы какое–то время воровато выглядывали, желая, по–видимому удостовериться в том, что их никто не заметил, после чего так же, гуськом, переместились к стоявшей у обочины разбитой мотоциклетке. Каждый раз, достигая очередного укрытия, они обменивались короткими неслышными фразами, совещаясь о чем–то, и тогда можно было увидеть их лица — сосредоточенные, собранные немецкие лица, столь сходные в минуту опасности. Когда они приблизились, Иосиф разглядел на одном из них офицерскую фуражку и болтавшийся на боку бинокль. Он двигался чуть впереди, намечая их сложный, путаный маршрут по улице, тогда как второй — солдат в низко надвинутой на лоб каске — послушно следовал за ним, придерживая на бегу ремень закинутого за спину автомата. Ветер швырял им навстречу кучи палой листвы, трепал полы их шинелей, и по улице немцы двигались с видимым усилием, прикрываясь воротниками от летевшей им в лицо пыли.

Иосиф был слишком уставшим, чтобы по–настоящему удивиться их появлению, но, едва немцы отделились от дома с колоннами, что–то подобралось и сосредоточилось в нем, как бывало на передовой, когда в перекрестье его прицела показывался человеческий силуэт. Они были как бы вестникам из другого мира — мира, с которым он уже успел внутренне попрощаться, первыми живыми людьми, которых он видел за последние две недели, и, наблюдая за тем, как солдат и офицер передвигаются по улице, как прячутся за очередным укрытием и переговариваются друг с другом, Иосиф испытал инстинктивное желание прокричать им что–нибудь, замахать руками, каким–то другим способом напомнить о себе. И все же не это заставило его сердце биться так часто. Он еще не знал, кто они, куда и зачем направляются. Можно было лишь заключить, что это не дезертиры, решившие пересечь линию фронта и сдаться в плен, а высланный немцами дозор или группа корректировки артиллерийского огня. Но как бы все ни обстояло в действительности, уже в то мгновение, когда две серые фигуры вынырнули из–за дома с колоннами, Иосиф почувствовал, что их появление может повлиять на его судьбу, изменить ее в тот самый момент, когда он уже считал ее решенной. Как только же стало ясно, что немцы вот–вот поравняются с его балконом, это чувство достигло в Иосифе предельной полноты. Все еще не шевелясь, он с волнением наблюдал, как солдат и офицер перебежали от мотоциклетки к дереву, а оттуда — к чахлому палисаднику. Над домом просвистел еще один снаряд, и соседний квартал сотрясло новым разрывом.