Тэд Хеллер - Офисные крысы

— Айви рассказала мне, что вы выросли в доме, в котором когда-то жил кузен Резерфорда Хейса, — обращается ко мне ее мать, склоняясь над своими ростками бобов, и доверительно сообщает: — Резерфорд Хейс приходится мне родственником.

Она говорит это таким тоном, как будто он находится рядом, за соседним столом, как будто она лично с ним знакома… и я замечаю, что она опустила срединный инициал.

— Не надо снова, Кэрол, — обрывает ее Джимми Купер, отправляя таким образом мое дотошное десятиминутное изучение соответствующего сайта псу под хвост. — И что ты без конца говоришь о нем? Резерфорд Б. чертов Хейс.

Он снова занимается пищей, застрявшей в зубах, резко всасывая воздух и цвикая на весь ресторан. Похоже на то, будто он подманивает птиц. (Интересно, что-нибудь из еды прошло дальше его зубов?)

Они расспрашивают меня, но мне даже не особенно приходится врать. По сравнению с «ботаниками» и озадаченными угревой сыпью юнцами, которых Айви приглашала домой, когда училась в колледже и старших классах средней школы, я довольно-таки серьезный субъект. Это один из немногих случаев, когда быть помощником редактора в журнале с тиражом свыше миллиона экземпляров является достижением само по себе. Они продолжают пытать меня, задавая каверзные вопросы и пытаясь определить, какое у меня будущее, является ли моя звезда восходящей или уже достигла зенита. Вот тут-то мне и приходится лгать (хотя, может быть, у меня еще есть шансы на успех, даже при отсутствии видимых достоинств).

Это на редкость спокойный ужин… за исключением момента, когда я попросил прощения и удалился в туалет, где спустя несколько секунд ко мне присоединился Джимми Купер. Там было четыре свободных писсуара, но он выбрал ближний, справа от моего.

Потом мы возвращаемся к ним домой. Я впервые в высотном жилом доме на Парк-авеню, не считая дней, когда разносил кипы бесплатных газет по подъездам. И мне тут очень нравится. Потолки как в соборе, искусная лепнина, сводчатые коридоры, альковы в стенах, четыре ванные комнаты на четверых жильцов (у нее есть брат)… это невероятно.

После отличного ужина мы выпиваем еще по рюмке в гостиной. Я уже на «автопилоте», но пока вроде веду себя прилично. Айви, в синем платье и с волосами, заплетенными в косу, просто красавица. В какой-то момент ее мать отправляется в ванную комнату, должно быть, затем, чтобы припудриться. С ее уходом настроение Джимми Купера неуловимо меняется, и я начинаю немного нервничать: он заводит разговор о Дугласе Дэвисе (издателе «Мэн»), называя его «тупым педерастическим бесхребетным хером, которому следовало бы хорошо вправить мозги, и чем сильнее, тем лучше». Я откидываюсь на спинку кресла и размышляю над тем, как из Айви Купер вышло такое прелестное создание, несмотря на предков в виде злобного питбуля и напудренной афганской гончей? Может, у нее раздвоение личности, и я просто никогда не видел другой Айви, грызущей мебель?

Когда она провожает меня, я замечаю, что у них в шкафу, стоящем в фойе, — да, у них есть фойе, и оно больше, чем моя спальня, — полным-полно всяких меховых вещей… шиншиллы, соболя, лисы. Я готов залезть внутрь и лечь спать на полу, позволяя им щекотать мое лицо.

Мы заходим в угол, и Айви спрашивает меня:

— Ну?

— Я все ждал, когда же он задушит меня.

— Нет, сегодня он просто познакомился с тобой и примерился. Он убьет тебя в следующий раз.

— А что, должен быть следующий раз?

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее на ночь, и она кладет голову мне на грудь. Мы стоим обнявшись и смотрим на поток машин, бегущих по Парк-авеню в обе стороны, на пар, поднимающийся из канализационных люков, на роскошные дома с портье в генеральской униформе.

«Каково же мое предназначение в этом мире, черт возьми», — думаю я.

В автобусе до меня доходит, кого же напоминала весь вечер Кэрол Купер. Мою мать! Нет, не мою родную мамашу. Она — копия матери, которую я выдумал: той эксцентричной сумасшедшей, проживающей в Палм-Бич, разъезжающей на каре для гольфа марки «Мерседес» и завещавшей все наследство своим собакам.

По какой-то причине автобус в ту ночь раньше уходит с маршрута, и мне приходится выйти в районе Тридцать четвертой улицы. Для января стоит не такая уж и холодная погода, и я решаю прогуляться до дома пешком.

Когда я прохожу мимо дома Марджори, в моей памяти тотчас оживают картинки того, что происходило в ее квартире, с безумными криками, прыжками, рычанием и стонами. Если Голда Меир и джазовый пианист Телониус Монк удостоились того, что их именами названы улицы, если писательница Уилла Кэзер и У. X. Оден заслужили памятные доски на домах, в которых они когда-то проживали, то на доме Марджори непременно должна быть повешена бронзовая пластинка с выгравированными словами: