Евгений Водолазкин - Брисбен

Ужинаем с Катей и Верой. Вера аккуратно кладет нож и вилку на край тарелки.

— Я спросить хотела… А нужно, чтобы в школу и из школы меня возил ваш шофер?

— Раз уж мы наняли шофера, должен же он кого-нибудь возить. — Разливаю сок по стаканам. — Мы теперь почти не ездим. Парень потеряет квалификацию.

— Я серьезно. Все в классе уже это знают. Мне как-то… Ну, стыдно вроде.

Катя поправляет Вере упавшую на лицо челку.

— Если в классе это знают — значит, знают и то, что всё объясняется медициной, а не этими, как их…

— Понтами? — догадывается Вера.

— Вот-вот, понтами. Почти французское слово. — Катя целует ее в лоб.

— Я сегодня пытался навестить Анну, — говорю. — И меня не пустили. Сказали: рано еще. Особенно вам, мне то есть. Я не очень понял, что это значит.

Катя смотрит на Веру. Вера опускает глаза.

— Ну, видно, мама там зажгла.

— Зажгла… — повторяет Катя задумчиво. — Это она аквариум разбила?

— Да, цветочным горшком. Бросила в меня, но промахнулась.

— Из-за чего?

— Сказала, что я хочу увести у нее Глеба. — Вера закрывает лицо руками, и голос ее звучит как объявление в троллейбусе. — Что Глеб на нее запал, а я стою между ними. Рассказывала, что они с Глебом…

— Верочка… — протягиваю ей носовой платок. — Давай сыграем что-нибудь.

Звонит Катин телефон.

— Ja, hallo…

Мы с Верой переходим в соседнюю комнату, где стоит синтезатор. Вера, сев за инструмент, проходится по клавиатуре. Осторожно беру аккорд в той же тональности. Пальцы заметно дрожат.

— Домик колеблется. — Беру еще один аккорд. — Грозит рухнуть.

Вера кладет поверх моей ладони свою.

— Я буду держать твою руку до тех пор, пока она не выздоровеет, хочешь?

— Боюсь, что держать придется долго.

Движением цыганки она поворачивает мою руку ладонью вверх, внимательно рассматривает.

— Рука не может не выздороветь, иначе где же справедливость? Твои пальцы играли такое тремоло, а теперь плохо справляются с ножом. Я смотрела на тебя за обедом. — Она сжала мою ладонь. — Хочется оживить твои пальцы, потому что сейчас они как какой-то механизм.

— Механизм для вылавливания призов. — Осторожно высвобождаю ладонь. — Какой ты хочешь приз?

Вера задумывается.

— Я вот играла Альбинони, а ты подпел мне в конце. Может, попробуем теперь с самого сначала?

Я надуваю щеки и зажмуриваюсь. Она берет несколько нот из Адажио :

— Тебе не нравится эта музыка?

— Ну что ты! Просто мне предписано гримасничать. Врачом, между прочим.

— Здорово. А музыка как?

— Врать не буду: нерадостная.

— Когда ты вступил, это было как… — Вера делает пол-оборота на крутящемся стуле. — Ну, вот ты едешь себе в машине, а она вдруг взлетает. Можешь себе представить, как взлетает хорошая машина — ну, допустим, мерс ?

— Запросто. Даже жигуль могу. Если к нему приделать крылья.

Вера прижимает ладонь к моим губам.

— Вот ты и был этими крыльями! Давай попробуем еще раз.

— Мое дело солдатское. — Переключаю синтезатор в другой режим. — Орган?

— Орган. — Она пробует непривычно звучащие клавиши. — И твой голос.

Вслед за вводными тактами я вступаю с темой. На фоне органа голос звучит лучше, чем я думал. Резкость на верхних нотах уравновешивается бархатом на нижних. С точки зрения вокала совершенно неправильный, начиная со звукоизвлечения. С мобильником в руке на пороге комнаты нас слушает Катя. Лицо — зеркало, дышит трагизмом. Глаза распахнуты, дрожат ноздри, и это у нее больше, чем слёзы. Когда стихает последняя нота Адажио , молча обнимает нас — сначала Веру, затем меня.

— Сейчас звонил Майер — он дозрел до вашего дуэта. Я ему на днях эту идею подбросила, но он сомневался. А сейчас готов продюсировать, спрашивает: что будем петь? Адажио!

Смотрю на Катю в воображаемый лорнет.

— И всё?

— Нет, не всё. Вы с Верой подготовите репертуар, и Майер организует турне. Это вытащит из трясины вас обоих. Вера, конечно, еще маленькая, но в этом ее сила.

— В чем тогда моя сила? — интересуюсь: не маленький ведь.

— В том, что ты такой раскрученный старый перец. Который, что бы ни делал на сцене, на него всё равно придут. Девочка, ты согласна?

Согласна ли? Девочка. Несколько раз кивает, краснеет, и с румянцем на лице проступает вся ее детская сущность.

— Завтра сообщу Майеру о вашем согласии. — Катя щиплет меня за ухо. — Согласии, да? Заодно скажу об Альбинони.

— Говорят, что Адажио написал не Альбинони, — докладывает Вера. — Что кто-то другой.