Инна Лиснянская - Хвастунья

Представляете, тут он весь сник, подошел ко мне, а я ему уже дверь раскрыла, чтоб убирался, и шепчет опавшим голосом: «Я это — между нами, и не болтай про меня. Я же добра хочу». Да, он хотел добра, только не нам, а себе. Вечером по «Немецкой волне» о нем мы услышали передачу — смелый, порядочный Лев Гинзбург многое делает для немецкой культуры и для русских собратьев — писателей и переводчиков. Значит, ждал он этой передачи со дня на день и потому испугался, как бы я, дурочка, своим языком бескостным ее не сорвала, вот и упал голосом: между нами… не болтай… А я-то никаких корреспондентов и не знаю, сами понимаете, на понт взяла.

А тут еще приехавший из Душанбе академик Азимов с Семеном Израилевичем собеседовал. Я присутствовала. Таджикский академик призывал отмежеваться, мол, что будет с их классикой, ведь Липкин — лауреат республиканской премии имени Рудаки. Но устрашающее академик сказал в конце беседы: «Власти считают, что вы своим поведением ОСВ-2 срываете». На это Липкин рассудительно ответил, дескать, в чем только ни обвиняли Пастернака, а теперь он — признанный властями классик, и кто знает, — может и с ним, с Липкиным, подобное произойдет. Я, присутствуя, и не знала, что такое ОСВ-2, которое срываем! Ну, умора! Хохот сплошной!

Пока я все это, естественно, волнуясь, рассказывала, чтобы всем стало известно, что замышляется против всех нас, и хотела узнать по просьбе Липкина, что происходит у каждого и как себя вести, Ахмадулина то и дело прерывала: «Да не слушайте вы эту дурочку!». А ее умная, похожая на золотисторунную овечку, собака Воська, чуя, на кого направлено недовольство хозяйки, остро исцарапывала мне ноги. Хорошо, что стояла зима, и я сидела в брюках. И хорошо, что из пятнадцати собравшихся никто не пресекал ни меня, ни нашу общую любимицу Ахмадулину. Даже Мессерер, часто ее пресекающий, не пресекал. Наверное, в однокомнатной квартире матери Аксенова — недавно умершей писательницы Евгении Гинзбург, по совпадению однофамилицы переводчика «Вагантов», — собравшиеся понимали, что Ахмадулина такой талант, которому все видно. И я на нее не обижалась, сама себя часто называя дурочкой, а также помня, что и Сергей Есенин в подпитии хулиганил.

Есенин, к слову, был одним из самых любимых поэтов. Книжку Есенина мне подарила белобрысенькая кошатница Марья Ивановна, спившаяся интеллигентка из бывших, со второго бакинского этажа, когда мне было еще лет тринадцать и я уже свои стишки в амбарную тетрадь вписывала. Марья Ивановна, крутильщица кино в клубе глухонемых, до работы, еще почти трезвая, забежала ко мне, посмеиваясь и уча: «Вот тебе Есенин! Образовывайся тайно, Есенин запрещен, как и Библия. Ведь ты мою Библию никому не показываешь, да или нет? Еще и в Пушкина вчитывайся! А мясо от себя моим котикам не отрывай, они мышей ловят. Петрушку едят и валерьяновые нюхают. Я — водочку, они — валерьяночку, так, и-хи-хе, и живем и войну, даст Бог, и-хи-хе, переживем». А какое мясо я могла от себя отрывать, если его и в глаза не видела, жила на 300 граммов хлеба в день и изредка ела оладьи из отрубей на рыбьем жире, который выписывал друг отца моей мачехе Серафиме для годовалой Светки. О мясе Марья Ивановна говорила — так, по старой, по пьяной памяти.

Не знаю, поверили ли подельники по «Метрополю», что я дурочка. Но органы, как и про вернисаж, видимо, через прослушку, заранее узнали, так и про метропольскую дурочку, и, наверное, поверили, хотя и ненадолго. После неудавшегося наезда вслед за внутриквартирной тактикой стали применять и уличную, пешую. Иду, например, с Ленинградского рынка меж кустами, — меж ними до нашего «Драматурга» — шагов сто пятьдесят, — а из кустов, пошатываясь, ко мне вплотную некто вроде якобы прибалта подходит. Но я не сразу соображаю, кто, нюхаю его близкое дыханье, спиртным не пахнет. И успокоенно спрашиваю: «Вовсе не пьянь, вижу, откуда ты, что надо?». А он маленький ножичек под ложечку мне приставляет: «Не уберешься из страны, падла, вот таким перочинным и пырну тебя ко всем матерям». «Давай, — говорю, — я не боюсь».

А чего мне было бояться такого ножичка, если меня в функциональной неврологии три недели, как наяву, пропарывали острыми разноцветными лучами, я же не знала, что это бред. Даже просила: «Убейте меня поскорей и не мучайтесь со мной!». Потому что было нечто гораздо более страшное, чем это медленное уничтожение меня. В бреду получалось, — я в том подвале не выдержала и проговорилась. Какую-то государственную, тайную, химическую формулу выдала, и из-за этого пошли бесчисленные жертвы. Мне показывали гробы и многих еще живых людей, даже женщин с детьми на руках, они, тыча в меня детьми или красными пальцами, кричали: предательница! А потом их, пострадавших из-за меня, мною преданных, одного за другим окунали в желоб, похожий на оцинкованную ванну, а по этому желобу они сплавлялись на мельницу, где их перемалывали. И я слышала крики и шум водяной мельницы, и видела розовую муку, и вопила пронзительным лучам: «Убейте, убейте меня поскорее и не мучайтесь со мной!».