Инна Лиснянская - Хвастунья

Приезжал Окуджава к преклоняющемуся перед ним профессору с дарственной пластинкой. Приходила со своей книгой и пластинкой Ахмадулина. Из поэтов она, Расул Гамзатов и Толя Найман чаще других навещали Липкина. Анатолий Рыбаков, навестив, подарил Александрову роман «Горячий песок». Каверин прислал знаменитому хирургу собрание своих сочинений, книги тогда на прилавках не валялись, их из-под прилавка продавали. А Лидия Чуковская передала ему тамиздат — два тома «Записок об Анне Ахматовой». То ли растерялся хирург при таком притоке знаменитой тутошней и запрещенной тамошней книжной продукции, то ли именно от этого осмелел, перестал бояться «смерти на столе», прооперировал и спас Липкину жизнь, толком некоторое время не ведая, чью жизнь спасал. Тут трудно мне не похвастать: главным уговорщиком Александрова была я, на него больше всего подействовали мои заверенья, что я как жена знаю физические возможности мужа: он выдержит. А когда выдержал и я не отходила от него, Александров одну койку в мужской четырехместной палате отдал мне, и я дневала и ночевала, конечно, ухаживая и за двумя соседями Сёмы. Я в больнице и мылась. А иногда — поблизости в Крапивенском переулке, где в ту пору в коммуналке жила Машер. Сама же больница располагается и сейчас в строении екатерининских времен, где Наполеон, по преданью, останавливался.

Хоть вроде бы началась перестройка, или перелицовка, — уж не знаю, как и назвать, — общаться с нами еще было предосудительно, порой и небезопасно. Но в жизни все гармонично: с олимпийского 80-го некоторые знакомые избегали с нами раскланиваться, зато некоторые незнакомые почтительно с нами знакомились. Да, с того, с олимпийского года некоторые друзья-литераторы поотдалились, а некоторые приблизились. А несколько писателей составляли незыблемую величину все уравновешивающего дружества. Гармония побеждала.

Мы в больнице всем представлялись как корректоры, чтобы объяснить, почему известные писатели навещают. Особенно потрясали медработников и больных появления Расула Гамзатова, который когда-то ходил в учениках Липкина, — знаменитость и член Верховного Совета СССР!

И все же так, как мне раз в четыре дня после дежурства в котельной помогала Машер, никто помочь не мог, — благодаря ей, когда меж операциями Липкин находился дома, я раз в четыре дня спала, ведь у Семена Израилевича был открыт не только кишечник, но и мочевой пузырь. Все надо было делать: менять приспособления на животе, промывать через трубочку мочевой пузырь. Машер, хоть и брезгливого нрава, не гнушалась.

С олимпийского года мы с Липкиным по весну 86-го, а я по весну 88-го, как честные олимпийцы, добровольно из-за «метропольского» дела жили-были вне союза писателей, и за это своевольное «вне» внутри нашей квартиры начались комические происшествия. В начале многоснежного марта, уже в 82-м, после обеда я поехала в Химки к дочери и внукам, а Липкин, после своего единственно любимого домашнего занятия — мытья посуды, собирался навестить свою бывшую жену. Мытье посуды он всегда заключает словами: «У нас не было чисто, у нас стало чисто», пародируя Сталина: «У нас не было химической промышленности, у нас есть химическая промышленность». Вернулась я за час до Липкина — быстренько что-нибудь приготовить к ужину. Распахнула над мойкой дверцы и увидела: сушка полупуста, тарелки меж железными решетками стоят только на правой половине. В ведре под мойкой — ни осколочка, все собрал и вынес в мусоропровод. Ну, думаю, разбил посуду, дай, думаю, расставлю оставшуюся по всей сушке и сделаю вид, что не заметила. Потому что расставь он тарелки вразброд, я бы и внимания не обратила, что нет половины. Липкин неуклюж, знает это и старается ничего не разбить, не поломать. А если что — тут же винится, напоминая, что в детстве у него были поломаны обе руки в кистях, и так просит прощенья, как будто он злодеяние какое совершил. Возможно, ему влетало за неуклюжесть то ли еще от матери, то ли потом, от жены, не знаю. Вернувшись домой, Липкин и словом о разбитых тарелках не обмолвился. Ну, думаю, так много разбил, что и заговорить не отваживается. Я нарочно замедленно возилась у плиты, а он, то ли желая взглянуть на посуду, то ли помочь мне ее расставить на столе, так как привык ужинать ровно в семь, раскрыл сушку и окликнул меня. Лицо его сияло удивленно-торжествующе:

— А где половина? Неужто умудрилась раскокать шесть тарелок сразу!

Я была поражена его шутливому притворству, ведь никогда не притворяется, и стала утешать: «Сёмочка, не расстраивайся — под видом шутки, — ну, разбил тарелки, ну и на здоровье!». Лицо Липкина посерьезнело: «Я не разбивал. Разве не ты разбила?». Тут я уже попыталась все в шутку обратить: «Разбивать — твоя специальность, а моя — терять. У меня посуда, если даже из рук падает, сам видел, не бьется почему-то». Мы были озадачены и, дав друг другу честное слово, что не разбивали, пришли к выводу, что это проделка гэбэшников. Но почему такая мелкая проделка и что за цель? Догадались.