Наталья Галкина - Покровитель птиц

В этих историях она, сама того не зная, меняла одежды и роли, перемещалась по кубатурам, горам и долам, нивам и весям виртуальных пространств.

Была ли она главой правильной семьи из самых недр диктатуры пролетариата, потерявшей всех родных во Вторую мировую войну или в трех предыдущих? осколком буржуазии, может, даже графиней или княгиней, уцелевшей в вихре расстрелов, лагерей, эмиграций? тихой домохозяйкой, последней ветвью стародевической мещанского либо купеческого рода? ненужною по старости провокаторшей, доносчицей, отправившей на тот свет не одного невинного (это предполагалось шепотом, за закрытыми дверьми)? забывшей после нападения либо контузии все свои роли актрисой? один начитавшийся юнец предположил даже — уж не призрак ли она, не оживший ли персонаж, вставшая под шумок из несуществующего гроба процентщица Раскольникова? может, некогда пыталась она неудачно отравиться, молодая красотка, от неудачной любви, откачали, да неудачно, лишили памяти? главной людоедкой из числа блокадных людоедов возле Финляндского вокзала побывала она? отпущенной из ГУЛАГа по недосмотру сумасшедшей, которой, как мальчику Кочергину из лагеря малолеток, мерещились на крыше Зимнего дворца не статуи черные, сменившие прежних прекрасных каменных, но вертухаи?

Известно только, что раз в месяц, под полнолуние или новолуние, покупала старуха сосиски, торжественно принарядившись, варила их на кухне, открывая всякий раз соседям главный мировой сосисочный секрет: «Сосиски должны прыскать!» И перед тем, как отправиться на праздничное поедание их, доставала она, трепеща, заветную баночку горчицы, потрясала ею в воздухе, повторяя: «Гарсиса! Гарсиса!»

За что и получила свое прозвище, сначала от коммунальных детей, а потом все подхватили. Прозвище переехало с ней с Дворцовой площади на Большую Подьяческую.

Загадочно в Гарсисе было и то, что время от времени жили у нее кошки, которые потом надолго пропадали, превращаясь в бродячих, а затем исчезали всей кодлой, чтобы однажды, то метельной зимою, то дождем питерской пробы снова обнаружиться.

Гарсиса подошла к окну. За закрытым по неизвестной причине обезлюдевшим ларьком на фоне трамвайного моста стоял неведомый мужик в перьях, петух петухом (а петухов старуха боялась пуще крыс), смотрел на нее.

Она закричала и заплакала.

— Петел! Петел! — орала она на всю улицу. — Сейчас кукарекнет! Сейчас!

Мужик-петух открыл свою не видимую отчетливо по старческой слепоте пасть и замяукал на весь околоток. На вопли старухи сверху по винтовой лестнице (оставшейся от былых дней не сломанной, но и ненужной) спустилась Шанталь.

— Что с вами? Что?

— Там… петух… мяукал… Мужик-петел… Оборотень…

Шанталь выглянула в угловое окно: никого, тишина, въезжающий с тихим бряканьем с левого берега Фонтанки на мост граненый трамвай.

— Да это индеец в индейском наряде, приехал ненадолго, в гости к художникам ходит в дом через дорогу. Не бойтесь. Будем чай пить.

Шанталь принесла чай, любимые старухой конфеты, соевые батончики. Рассеяно слушая старушечий лепет, прихлебывая из голубой чашки, она думала о городах, из которых, по предположениям разных соседей, прибыла Гарсиса: Екатеринбург, ныне Свердловск, Гомель, Томск, Кисловодск, Пятигорск, Архангельск. Еще она думала, как, в сущности, странно представление коммунальных детей о том, что они всегда будут детьми, а старуха всегда была старухой.

«Первая его любовь, — так начиналось формальное письмо Нины, — была „девушка с солнечными волосами“. Кажется, ее отец был морской офицер инженерных войск. Б. Л. пригласил ее в театр, купил два билета в партер, четвертый ряд. Когда она подошла к театру, он ее не узнал: она распустила волосы, надела черное бархатное платье и нитку жемчуга».

Весь театр словно свел своды свои над ними, окружил белыми с золотом декорациями зала своего, обвел бархатом темно-алым поручней кресел, завесей лож, занавеса, намоленный храм искусства.

«Он говорил мне: „Она была красавица, на меня смотрели, — я иду с такой красавицей; казалось, все зрители смотрели на нас. Утихло всё, замолчало, мерцали блики, светилось ее жемчужное ожерелье“.

— Вы говорили — она считалась вашей невестой? А почему вы не поженились?