Андреас Штайнхёфель - В центре Вселенной

Я понимал, что она права, потому что видел, как пишутся эти книги. Некоторых одноклассников матери приводили в школу и в обед снова забирали. Они свысока смотрели на меня и Диану, а потом шептали своим детям на ухо небылицы, а те потом смотрели на нас с отчуждением или состраданием, когда мы шли мимо них в школу, сгибаясь под тяжестью наших потертых ранцев: весной и осенью – подчас без зонта и резиновых сапог, промокая до нитки, а зимой – без пальто и перчаток, промерзая до костей. В глазах детей и их родителей Глэсс, должно быть, казалась матерью-сорокой, от безразличия которой мы с Дианой страшно страдали. Никому и в голову не приходило, что она лишь предоставляла нам ту свободу, которую мы отчаянно требовали, порой даже невзирая на слезы и протест с ее стороны. Если мы выходили на улицу без пальто, без шапки и без перчаток, то лишь потому, что нам взбрело в голову потягаться с морозом. То, что мороз всегда выходил из этой неравной борьбы победителем, было не так важно; важнее было то, что мы находили в себе мужество сопротивляться стихии. Тепла нам хватало по вечерам, когда мы, завернувшись в одеяла, сидели с Глэсс на старом диване в пустой, продуваемой всеми ветрами каминной зале Визибла, освещенной светом свечей и пламенем огня, тесно прижимаясь друг к другу и спрятав ноги в толстые шерстяные носки. В эти минуты Глэсс записывала на чистых листах наших открытых книг: «Будьте сильными и защищайтесь. Если кто-то тронет вас, причините ему боль в два раза сильнее или просто уйдите с его пути, но никогда не позволяйте диктовать себе, как вам жить. Я люблю вас такими, какие вы есть».

Она вселила в нас сознание того, что мы уникальны и неповторимы, и нам никогда не приходило в голову завидовать другим детям из-за того, что у тех были матери-наседки, шепчущие им на уши всякие сказки. Но в чем я им, напротив, отчаянно завидовал – так это в том, что у них были отцы. Это происходило вовсе не из-за того, что со стороны Глэсс мне не хватало защиты и опоры, хотя на то, чтобы научиться встречать маленьких человечков той же непроницаемой броней, что и наша мать, нам с Дианой понадобился не один год. То, чего мне недоставало, был своего рода второй авторитет, обращенный вовне, осязаемый пример той стойкости и силы воли, которые Глэсс хранила глубоко внутри. Она умело правила кораблем нашей жизни, но, как мне тогда казалось, одновременно держать штурвал и натягивать паруса она не могла. Но поскольку отца, который мог бы взять на себя эту обязанность, было днем с огнем не сыскать, и Глэсс, в свою очередь, тоже не предпринимала попыток подыскать на этот вакантный пост кого-либо из своих любовников, я стал искать замену – и нашел ее в Гейбле.

Гейбл был нашим единственным родственником, которого я когда-либо видел и о котором Глэсс всегда охотно рассказывала. Его родные приходились нам седьмой водой на киселе, но и от них он сбежал, когда был еще подростком, – строптивая белая ворона, как Стелла, которой вечно не хватало широты взгляда на мир. В шестнадцать лет он поступил на первый же корабль, причаливший в близлежащий порт, и тем самым неосознанно положил начало семейной традиции искать решение своих проблем по ту сторону океана.

– Он моряк, дарлинг.

– Это то же самое, что пират?

– Пират, торговец, мореплаватель, контрабандист, рыбак… Всего понемногу.

Итак, Гейбл был моряком. Однако по нему никогда нельзя было сказать, что большую часть своих дней он провел в открытом море. В его простоватом лице вы не нашли бы следов, которые обычно оставляет такой образ жизни: закаленной непогодой, огрубевшей кожи, несмываемого загара, глубоких морщин. Его мощное тело было похоже на тело атлета, изнуренного тренировками, которые подарили ему великолепные мускулы, ничуть не отяжелявшие его походку, а на его сильных руках, несмотря на ежедневный тяжелый труд, не было даже намека на мозоли. Единственным отличительным признаком у него был шрам на левом предплечье, один взгляд на который в детстве заставлял мое сердце уходить в пятки. Шрам был большим и глубоким и розовой полосой вгрызался в кожу. Когда я был маленьким, мне казалось, что он живет своей собственной жизнью, к каждому новому приезду Гейбла немного изменяя свою форму, как амеба, которая выпячивает свои ложноножки то в одну, то в другую сторону, завоевывая все новые и новые миллиметры пространства.

Мы привыкли к тому, что Гейбл навещает Визибл два-три раза в год, чаще всего совершенно неожиданно. Он без малого на десять лет старше Глэсс, и поэтому, как я могу предположить, относится к ней как к младшей сестренке, о которой надо постоянно заботиться. Глэсс это выводит из себя, и она с неизменной твердостью отказывается от любого предложения Гейбла оставить ей денег. От нее я знаю, что у Гейбла была семья и некоторое время они с женой жили на Западном побережье Штатов. В какой-то момент это закончилось. Жену звали Алекса. Они расстались приблизительно тогда же, когда по другую сторону океана на свет появились мы с сестрой. Алекса попрекала Гейбла его неугомонностью – море притягивало его, как полная луна притягивает воющих волков – и, что еще хуже, тем, что он был бесчувственным, как океанский айсберг. Возможно, сопровождай она его в плавании, все сложилось бы иначе.