Анатоль Арм - Каток на кладбище [СИ]

Но не желаешь ли ты прежде узнать «легенду» смерти Джима? Она неоднозначна. Я пытаюсь разгадать загадку ту неудержимо!

— Да, Государь! Я жажду так услышать твой рассказ. Надуюсь, что ничто не остановит нас.

— Так вот. С Памелой укатил в Париж на отдых Джим. Он был измучен, но в своих привычках «вредных» был неудержим. Кутил, гулял. К себе он в номер проституток приводил. Французских женщин он пикантными ужасно находил.

Памела ссориться с ним избегала, и попросту на два-три дня при этом от него сбегала. Не стала после даже ревностью его корить, а просто ни о чём с ним не хотела говорить…

Она прекрасно знала: нечего его вниманием «пытать». Он сам сказал, что всё, хотя бы раз, он в этой жизни должен испытать…

То были оргии: разнузданные, бесконечные, и жизнь на грани. Нет, не боялся смерти он, и верил в душу вечную, по собственной программе…

И вот в июле, в первых числах года семьдесят первого, она вернулась из очередной «отлучки», и в ванную пошла, чтобы помыть с дороги ручки.

Вдруг в полной ванне тело смертно-бледное она узрела. То было Джима Моррисона тело!

Уже холодная была совсем вода. А тело было холоднее льда!

Его похоронили на парижском кладбище. Оно зовётся Пер-Лашез. И местом поклонения его фанатов оно стало.

Ну, что могу сказать ещё? И он от жизни, да и жизнь, наверно, от него устала…

Хоть в смерть его реальную не очень-то я верю: ведь мастером он розыгрышей был! Но всё равно, надеюсь, что нашёл свои он двери и в нужном направлении уплыл…

Таков конец печальный, но хочу верить я, что всё-таки, это ещё не окончание…

Опять тебя я, князь, в Моржанку отпускаю. Великолепный тебе отдых предрекаю. Вернись ко мне не раньше, чем через десять дней. Через двенадцать, я скажу, верней.

После Моржанки я в столицу возвратился. Опять я отдыхом волшебным насладился.

В дворовую я девку вдруг влюбился, что звать Марьяна.

Все ночи проводил я с ней и, возвращаясь, вёл себя как пьяный.

Ведь её «киска» меня очень вдохновила, но, одновременно, несказанно удивила!

Когда мы с ней оргазм одновременно получали, иначе говоря, в один момент кончали, то её сфинктер так мой пенис зажимал, я в тот момент считал, что член в тиски попал.

Уже почти «опавший» я его не смог бы вынуть. Я думал, что настало время сгинуть!

Теперь я точно знаю: на сто тысяч есть одна такая, которая «дружка» в капкан хватает и не отпускает…

Лишь, когда чресла все расслабятся её, только тогда сумеешь вынуть ты «достоинство» своё!

Тут появился мой бесценный Государь, и стали мы беседовать, как встарь.

— Привет, привет тебе, мой пилигрим! Давай сейчас о предстоящем путешествии поговорим…

Ведь это будет для тебя почти что койка жёсткая, а не перина! «Объект» твой впереди — Великая Екатерина!

Я содрогнулся, сжался весь в комок! Я возражал ему, я умолял его, как мог… Но он был несгибаем и жесток, и на прощание он мне изрёк:

— Ты в этой жизни или в другой запомни: ничего не бойся! Ведь чему быть, того не миновать! Поэтому — расслабься, успокойся! Помни: ты соглядатаем моим туда «летишь», едрёна мать!

Тебя за это златом я вознагражу! И часть той тайны, что не знаешь ты, пока, возможно, расскажу!

И после процедуры регулярной опять я в окружение новое попал.

Проснулся я, со мною рядом, понял вдруг, храпит императрица…

Под одеялом к её телу руку протянул и ощутил, что тёплая она, и хорошо ей спится!

Но тут вдруг её тёплая рука «дружка» моего бедного схватила и тут же в отвердевший «камень» его превратила…

Меня поцеловала и шепнула:

— Платоша, мерзкий! Как позволил ты, чтобы я уснула?! Ведь часа в три, когда с тобою делали мы «это» в шестой раз, подумала я, что ты в лености погряз!!!

А вспомни, как в тот год, когда твоею стала, я только на одиннадцатый раз устала!

Ты что, стареешь, фаворит мой, ловелас?!

А сколько обещал мне каждой ночью делать раз?!

Я знаю точно, не страдаю бешенством я матки. Но твёрдо я уверена: есть у тебя побочные «лохматки»!

Так вот, хочу тебе сказать: коль соглядатаи мои тебя с другой поймают, при этом сами ничего не понимают, то я тебе «его» отрезать прикажу, а после в спирт в Кунсткамере на обозрение общее я положу! Ведь всякое сравнение хромает!

— Но матушка родная, я не знаю! Как можно так меня в измене недоказанной корить? Ведь я тебя люблю безмерно и при этом твёрдо знаю, что так верна моя любовь, как по-татарски ты не можешь бегло говорить!