Моника Летч - Год со Штроблом

— Можешь не сомневаться! — подтвердил Штробл. — А как же? Меня отстраняют от работы? А за что? Из-за истории, из-за которой, останься она между нами, мне никто и слова худого не сказал бы!

— А-а, перестань ты, — вмешался Шютц. — Незачем нам читать друг другу проповеди. Ты сегодня достаточно выслушал, я — тоже. Но как ты можешь отрицать все?

— Что я такое отрицаю? — вспыхнул Штробл. — Во всяком случае, не благоразумное отношение к необходимому. А знаешь ты, что необходимо?

— Ты ему сейчас это и объяснишь, — вставил Улли Зоммер.

— Обязательно! И тебе заодно! Необходимо эту штуку соорудить, потому что весь мир на нас смотрит. А он смотрит, можете мне поверить. И ждет себе, что будет. Эти, значит, из ГДР, строят по советскому проекту атомную электростанцию, а венгры, поляки, чехи и словаки им помогают. Выйдет у них что-нибудь или нет? И сколько времени, между прочим, они будут строить. Вы все это слышали? Ну, еще бы! Значит, понимаете, что мы обязаны работать хорошо и не без хитринки! Если по-другому не получается, надо исхитриться, изловчиться, воспользоваться тем, что есть под руками. Иногда приходится идти и на риск. И незачем прикидываться невинными овечками. Так оно везде, на любой стройке. «Вы действовали некорректно!» Да плевать мне на это! Слышали тысячу раз. Если бы я всегда действовал корректно, наш ДЕК не раз бы запоздал со сдачей объекта по срокам, это я вам прямо скажу. А если вы подумали сейчас, что никто прежде об этом не догадывался, вы попали пальцем в небо! Лишь бы все обошлось хорошо, тогда все в полном порядке. Тогда это можно даже назвать большим успехом и даже к ордену представить. Вот оно как. И так оно могло быть и в данном случае.

Штробл сунул руки в карманы и приблизился к темному окну. Он высказался, освободился от того, что в нем накипело за целый день, и сейчас стало полегче.

Улли Зоммер, начесывавший перед зеркалом свои светло-русые волосы на уши, спросил Шютца:

— Думаешь, когда он отсидит штрафное время, опять не наломает дров?

Шютц опустил плечи. Он был недоволен. И собой, и Штроблом. Спросил его:

— Почему ты не говоришь о том, как мы поступили по отношению к друзьям… Что друзей мы обидели…

Штробл понимал, что такого разговора не миновать. Он пытался его избежать, ибо именно это обстоятельство сильнее всего остального грызло его изнутри. А теперь… лучше бы он первым заговорил на эту тему. Лучше бы он сам влепил себе пару оплеух, чем получить их от других, пусть даже и от Шютца. Но вот Шютц опередил его, и как он это сказал, бог ты мои!

— Мне что, привести тебе причины? — спросил Штробл, не отворачиваясь от окна.

Шютцу кровь бросилась в голову.

— Не сто́ит, — сказал он холодно, — подыщи-ка лучше причину, которая объяснила бы мне, зачем ты меня к себе вызвал.

Вот оно и вышло наружу. Горечь и стыд бурлили в нем, когда он вспоминал, как он всегда в точности исполнял то, что от него требовал Штробл, как благословлял все принятые Штроблом решения, как бегом бежал по первому его свистку, как приказывал своему мозгу спать, потому что бодрствовал ум Штробла. А когда тот у Штробла не бодрствовал? «Хорош партийный секретарь», — подумал Шютц, а вслух проговорил:

— Тебе потребовался соглашатель, и ты заполучил себе такого человека. Человека, который верой и правдой будет выполнять все, что ты скажешь. Человека, для которого думать самому — роскошь. Как же — за всех у нас думаешь ты один.

Улли Зоммер разглаживал звезду на рубашке, не вмешивался. Из коридора донесся смех рабочих, шедших то ли в душевую, то ли ужинать.

— Можно подумать, будто ты не слышал никогда, что руководитель только тогда в состоянии хорошо работать, когда его окружают люди мыслящие? — спросил Шютц несколько погодя. — А в том, что я тоже кое на что способен, ты, надеюсь, не сомневаешься?

Штробл взял свою спецовку со спинки стула, повесил на крючок у двери. Сел на край кровати, разулся.

— А как они, вообще говоря, пронюхали об этой зазубрине? — поинтересовался Улли Зоммер.

Штробл махнул рукой. Вид у него был уставший, он испытывал глубокое разочарование.

— Одному из наших что-то показалось подозрительным, и он пошел следом за нами, — сказал он. — А когда мы закончили сварку, он прямиком потопал к уполномоченному.

— Кто? — спросил Шютц.

— Вернфрид, — сказал Штробл, вставая.

В два прыжка Шютц оказался у двери. Промчался по коридору, потом вдоль сосен к соседнему бараку. Он должен взглянуть ему в глаза, сказать, что думает о нем, и задать ему парочку вопросов! Во-первых, если уж ты узнал о чем-то таком и считаешь это неправильным, почему ты не скажешь этого прямо в лицо Штроблу или мне? Во-вторых, если уж ты хитрее и умнее всех нас, то почему ты сразу не пошел к уполномоченному, сразу, до нашей сварки! В-третьих, что же ты, сукин сын такой, прячешься, подсматриваешь, как ребенка бросят в колодец, чтобы потом донести на того, кто бросил? Так ведь выходит! С этой мыслью Шютц дернул на себя дверь комнаты Вернфрида. Тот, с головой ушедший в чтение, поднял на него удивленные глаза. «Анна Каренина». Он еще Толстого читает! Быстро подойдя к нему, сгреб в кулак отвороты пуловера Вернфрида, рывком поднял со стула. Он хочет посмотреть в его глаза! Пусть объяснит все без уверток! Нечего дурачком прикидываться: ничего, мол, не знаю и знать не желаю! С Шютцем это у тебя не выйдет, мой милый! Недобро улыбнувшись, проговорил: