Моника Летч - Год со Штроблом

Как-то Вера сидела в кабинете у Штробла, и Норма слышала через открытую дверь, как они оживленно обсуждают варианты монтажа второго блока, когда позвонил Виктор и вежливо, тихим голосом попросил к телефону Веру. Норма даже замерла от неожиданности, и после недолгих, необъяснимых для нее самой колебаний соединила его с аппаратом Штробла. Они обменялись несколькими словами, и вскоре Вера вышла и с улыбкой попрощалась с ней и со Штроблом. Но выражение глаз у нее при этом было невеселым. А Штробл надолго замкнулся в себе, чего с ним давно не случалось.

Когда несколько дней спустя Виктор позвонил вторично, Норма вежливо ответила:

— Сожалею, но ничем не могу вам помочь: ее здесь нет.

А несколько погодя сказала заглянувшему в приемную Шютцу:

— Они на обводном канале. Я знаю. И еще я знаю, что для них троих так дело дальше не пойдет.

В окно падали лучи заходящего солнца. Лицо Шютца, освещенное ими, выражало некоторое недоумение. Он тоже отметил про себя произошедшие в Штробле перемены. Но поначалу пытался объяснись их сильными впечатлениями Штробла от поездки в Ново-Воронеж и тем, что предпусковая фаза первого блока идет без сучка, без задоринки.

Вечером им удалось поговорить без свидетелей, и разговор первым начал Штробл.

Они сидели на каменной кладке у обводного капала и наблюдали за рыболовами, не сводившими глаз с танцующих на воде поплавков. В кармане Шютца лежала полученная с час назад телеграмма: «Все в полном порядке. Поздравляю с мальчиком. Целую. Фанни. Звони по телефону 2-43-09». Шютц немедленно заказал срочный разговор. Голос у Фанни веселый, счастливый. Замечательно, что он сразу догадался позвонить, она так рада, просто нет слов!

— Родила легко, никаких осложнений. Мальчик крепенький такой, налитой весь. Как все обошлось? Как обычно. Ну, представь, что ты был здесь же, но только на работе. Соседи отвезли. Да, все в порядке. Все нормально. Напиши фрау Швингель открытку, дети у нее.

— Какую там открытку, пошлю лучше посылку! — сказал Шютц Штроблу.

Уговорил Штробла пойти в «Штрук», где они накупили в буфете шоколада, конфет и вафлей для детей. Потом выпили за Йенса и Маню по рюмочке, а за новорожденного целых две и еще за Фанни. Потом Штробл, сделав, к удивлению Шютца, многозначительное лицо, предложил:

— А теперь выпьем за Веру!

Несколько погодя она зашагали по направлению к каналу, Штробл говорил, а Шютц слушал.

Итак, есть, значит, эта женщина по имени Вера. Она красива. Умна. Рассудительна. Способна быть и чуткой, и страстной, и непримиримой. Она та женщина, которую Штробл искал во всех, с кем до сих пор встречался. В том числе и в Эрике! Он себя знает. Ему сейчас тридцать пять, и он полностью отдает себе отчет, что отныне для него начинается новая жизнь — с этой женщиной. Все возражения Герда ему известны наперед. А что в итоге: ни одно из них его не поколеблет! Он пока не в том возрасте, когда поздно начать новую жизнь. И он хочет ее начать. Желание это настолько сильное, что он преодолеет любые препятствия: и супружество Веры с Виктором, и то, что их с Верой положение в коллективе окажется сомнительным. Он совершенно уверен: их поймут, их обоих. Как только свыкнутся с этой мыслью, пожелают им полного, большого счастья. А почему бы и нет? Разве коллектив не поймет, как они друг другу подходят, как взаимно дополняют друг друга?

У него сомнений на сей счет нет, и он рад этому, счастлив, он уверен в себе. Есть еще одно немаловажное обстоятельство, которое придает ему решимости: он убежден, что в браке своем Вера несчастлива. Вера никогда ему об этом не говорила, ни словом, ни намеком не давала этого понять, и все-таки сомнений у него нет! Как ни странно это звучит, он получил подтверждение своей догадке во время поездки в Ново-Воронеж. Вдали от нее, за несколько тысяч километров, он с особой остротой ощутил, какой она может быть, и понял, чего она лишена в браке с Виктором.

Штробл видел портрет Веры. Он висит в кабинете ее отца. Картина завораживает. На нем Вера изображена по пояс в струящемся красном шелке, ниспадающем мягкими складками. Это портрет женщины, испытавшей высочайшее счастье, она переполнена этим счастьем. Картина поразила его. Штробл спрашивал себя: когда же Вера была столь счастлива? Ему часто приходилось встречать ее вместе с Виктором: и в рабочее время, и на карнавале, и в театре, и на концерте, — никогда у Веры не было таких счастливых, сияющих глаз. Иногда он наблюдал за ними, оставаясь незамеченным, но и в такие мгновения в глазах Веры не появлялось выражение, хоть отдаленно напоминавшее то, с портрета.