Клели Авит - Я все еще здесь

– Извините, – сказал интерн.

Я поняла, что они все наладили. Одновременно во мне вспыхнула дерзкая надежда: в случае реальной опасности мой инстинкт самосохранения поднял бы тревогу… Какой опасности? Нет, лучше не додумывать.

– Это вы меня извините, что я так разорался, – ответил Тибо голосом, в который вернулись прежние радужные оттенки.

– Вы сказали, у нее была судорога? – переспросил интерн.

– Она длилась буквально секунду, но, поверьте, это была самая длинная секунда в моей жизни.

– А вы можете описать то, что увидели?

Тибо ответил не сразу – видимо, собирался с мыслями. Медсестра продолжала возиться с аппаратурой.

– Все случилось в один момент. Я собирался снять с Клары шапочку, и вдруг датчик пульса – в прошлый раз вы мне его показывали – начал издавать сигналы с сумасшедшей скоростью. Эльза вся скорчилась. Я никогда не видел, чтобы человека так скручивало… На остальные приборы я даже не смотрел, только на нее.

– Понимаю.

Интерн дал несколько указаний сестре, затем продолжил:

– А когда вы пришли, ничего необычного не произошло?

– Да нет, ничего. Правда ничего. Я и пришел-то от силы минуту назад. Даже не успел вынуть Клару из «кенгуру». Сами видите. Вы позволите?..

– Конечно.

Значит, вот оно что. Клара, эта золотистая снежинка, сидит в рюкзаке на груди Тибо. Теперь понятно, почему я слышала ее так близко.

– Это ваш ребенок? – спросил интерн.

Я снова почувствовала приближение урагана, сеющего хаос.

– Нет, это дочка моих друзей.

Ураган стих, так и не начавшись. Клара не дочь Тибо. Какое облегчение. В следующую секунду я мысленно влепила себе оплеуху. С чего это я так завелась? Какое мне дело, приходится Тибо отцом золотистой снежинке или нет? Надо реальнее смотреть на вещи и не поддаваться эмоциям. Я так цепляюсь за Тибо, что уже готова присвоить его себе.

– Хорошо, – сказал интерн. – Вам должно быть известно, что младенцев в наше отделение приносить не рекомендуется.

– Я не знал. Можно мне все-таки остаться?

– Ладно, сегодня я закрою на это глаза. Но больше так не делайте.

Видимо, сестра закончила проверять аппаратуру – я вроде бы услышала, как она расправляет мои простыни и водворяет на место оставшиеся датчики. Через несколько секунд я получила тому подтверждение – раздался металлический звук, и я поняла, что историю болезни сняли с подставки.

– Доктор, вы сделаете запись?

– Запишите сами, пожалуйста.

Интерн что-то продиктовал медсестре на нечленораздельном медицинском жаргоне и поставил подпись на странице, которую она ему открыла. Сестра ушла. Тибо, похоже, высвободил Клару из «кенгуру»: я услышала, как он покачивает ее на руках. Сегодня он вряд ли осмелится разуться. Раз он пришел с ребенком, то наверняка не намерен спать.

– Но вы не ответили на мой вопрос, – внезапно сказал он.

– Какой вопрос? – удивился интерн.

– Почему она дышала, хотя все эти штуки отключились?

– Ее организм способен поддерживать жизнедеятельность около двух часов. В этом промежутке она может самостоятельно дышать, ей хватает собственных жизненных ресурсов. Но дальше она снова нуждается в помощи аппаратуры.

– Это нормально?

– Так бывает. Для нас это признак, что организм еще не восстановился и состояние комы ему необходимо.

Да уж, лучше бы мое отключение обсуждал с родителями не главврач, а этот интерн, умеющий изложить проблему гораздо менее категорично. Даже кому он описал как вполне естественную и чуть ли не благотворную стадию болезни.

– А вы можете хотя бы примерно сказать, долго ей еще так лежать? – спросил Тибо.

– На этот вопрос я вам ответить не могу.

– Почему? Не знаете?

– Потому что вы не родственник.

Интерн произнес это почти извиняющимся тоном. Я чувствовала, что ему хочется сказать больше, но он сдерживается.

– Ладно, оставляю вас с ней, – сказал он, чтобы покончить со своими колебаниями. – Всего вам доброго.

– И вам тоже.

Интерн ушел, и мы остались втроем – Клара, Тибо и я. Я никак не могла успокоиться после случившегося. В палате настала тишина. Даже малышка копошилась едва слышно. Я не понимала, что происходит. Казалось, моя радуга меркнет.

Мне нужно успокоиться. Хотя нет, я спокоен. Скорее мне нужно образумиться. Жюльен прав. Я готов влюбиться в девушку, лежащую в коме. Это глубоко ненормально. Но, увидев, как распахнулись ее глаза, когда ее скрутило этой жуткой судорогой, я действовал чисто рефлекторно.