Клели Авит - Я все еще здесь

– А если она сможет дышать самостоятельно? – предположила мать.

– И через два часа опять начнет задыхаться.

– А если она вообще больше не хочет бороться за жизнь?

– Прекрати решать за нее, – отрезал отец. – Ты ничего не знаешь.

– Анри!

– Что «Анри»?

– Подумай как следует!

Повисла долгая пауза. Возможно, отец ответил каким-то жестом или просто промолчал.

– Хорошо, подумаю, – наконец произнес он. – Но не сегодня.

Я сознательно отключилась от их разговора. Меня здесь нет. Я погрузилась в грезы, чуть ли не в бред, и осталась наедине со своими мыслями. Когда все время говоришь сама с собой, недолго и свихнуться. Правда, когда слушаешь других, иногда ощущаешь еще больший хаос. Я осознала, что родители еще здесь, когда они уже собирались уходить. Не дело это, вот так отключаться. Они приходят повидать меня, поговорить со мной. Может, надеются, что я их слышу. Сестра, по крайней мере, надеется. А я уделяю им всего-навсего пять минут внимания – четыре в начале, одну в конце. Хотя, честно говоря, мне наплевать. Им-то откуда это знать?

Родители вышли из палаты. Мне не досталось даже поцелуя, или он был таким легким, что я его не услышала.

Я приготовилась снова остаться наедине с собой, как вдруг дверь скрипнула снова. Наверное, мать забыла пальто или шарфик. Хотя нет, походка не ее. И не отца. Более легкая и при этом нерешительная. Это точно не моя сестрица, она бы сразу заявила о себе. Наверное, санитарка вернулась закончить мой утренний туалет. Может, вспомнила, что не смазала мне губы бальзамом.

– Привет, Эльза.

Шепот долетел до меня, как легкий бриз. Зато имя ворвалось в память целым ураганом. Тибо. Он вернулся. Не знаю зачем. Хотелось верить, что он этого просто захотел. Впрочем, какая разница – он здесь, а значит, будет что-то новое, даже если он пришел только поспать.

– Все так же пахнет жасмином. Это кто же тебя так надушил?

Мне хотелось ответить, что это санитарка, которой моя мать дала флакон эфирного масла. Наверное, она слегка перестаралась.

– Ну и ладно, очень приятно пахнет, – продолжал он.

Я услышала, как он снимает куртку и даже расшнуровывает ботинки. Видимо, намерен расположиться со всеми удобствами, а это означает, что он здесь надолго. Я бы запрыгала от радости – если бы могла прыгать.

Он поставил ботинки куда-то в угол, а куртку положил на тумбочку за кроватью. Туда же отправился пуловер или свитер. Наверное, в палате жарко. Через пару секунд я получила подтверждение:

– Ну и жарища тут у тебя! Я посижу в майке, если ты не против. Не волнуйся, больше я ничего с себя не сниму, надо все же оставаться в рамках приличий.

Я слушала жадно, хотя совершенно не понимала, что он здесь делает, зачем пришел и почему так себя ведет. Зачем он вернулся?

– Тебе, наверное, интересно, зачем я вернулся? Дело в том, что я привез в больницу мать, навестить моего брата. Он лежит в пятьдесят пятой палате, не знаю, помнишь ты это или нет. С другой стороны, с какой стати тебе вообще о чем-то помнить? Ты, наверное, меня и не слышишь… Готов спорить, если я возьму тебя за руку, ты ничего не почувствуешь. Господи помилуй, я уже сам с собой разговариваю… Что со мной творится?!

Я прекрасно понимала его растерянность, но меня прямо раздирало от желания влепить ему оплеуху, чтобы привести в чувство и заставить говорить дальше. Он что, не в курсе, что с людьми в коме полагается разговаривать?

– Я ничего не знаю про кому, – внезапно сказал он. – Никогда не видел человека в коме и предпочел бы и дальше не видеть. Вроде бы я от кого-то слышал, что с ними нужно говорить, вот я и разговариваю. Но даже не надеюсь, что ты меня слышишь. Может, это и неплохо… Что-то вроде бесплатного сеанса психотерапии, плюс гарантия, что никто не узнает, о чем я говорю. Но сначала я открою окно, потому что хоть я и мерзляк, но уже сварился. Разрешения у тебя не спрашиваю – все равно ты мне его не дашь, потому что не можешь.

Я была приятно удивлена. Впервые за последние недели человек не пытался разговаривать со мной снисходительно. Обычно мои посетители из кожи вон лезут, стараясь быть обходительными, милыми и до отвращения услужливыми. Тибо был первым, кто решил, что, раз уж я все равно овощ, незачем передо мной расшаркиваться.

Я услышала, как сдвинулась оконная рама и в комнату проник воздух с улицы. Представляю, как я сейчас вздрогнула бы от холода.

– Бррр! Нет уж, у окна я сидеть не буду! – воскликнул Тибо. – Вот, а здесь в самый раз, – добавил он, придвигая стул к левой стороне моей кровати.