Яков Евглевский - Сердце внаём

Стелла не скрывала непостоянства, она бравировала своим пренебрежением, оттачивала его, как только умеют обиженные женщины. “Господи, – хмыкнула она как-то в постели после горячих интимнейших ласк, – просто диву даешься, что мой Олсоп должен быть умереть ради такого дистрофика. Он бы тебя одним пальцем повалил. – Она откинула одеяло и весело рассмеялась. – Тебя что, жена не кормит, что ли? Все деньги на лекарства ушли? Ты решил у меня подкормиться?” И она стала хохотать, катаясь по постели и дрыгая ногами с ярким педикюром. Это было настолько забавно, что я, уже решив обидеться, не выдержал и от души рассмеялся. “Да, – вздохнула Стелла, наконец приходя в себя, – мы с Олсопом так заходились каждое утро или вечер – когда время было. А с тобой вот только сейчас прорвало, под настроение. Эх, здорово у нас было! Лежали вдвоем и завтракали прямо в кровати или курили. Вот с тобой и закурить-то нельзя: еще задохнешься, чего доброго. У вас, очкариков, все по порядку, по расписанию. Шаг лишний боитесь ступить. А один черт, болеете вы и умираете раньше, чем мы, если, конечно, у нас несчастья не стрясется… Эх, Олсоп, Олсоп… Сколько раз говорила: не пей ты за рулем, приедешь домой – я тебе хоть бочку поставлю. «Душечка, ну не могу я к бабе трезвым ехать – настрой не тот». Настрой! Это все ты! – внезапно, без всякого перехода, схватив меня за плечо и тряся что есть сил, закричала она. – Все ты! Если бы не твои дурацкие больницы, Олсоп остался бы жив. И не жужжи мне про клиническую смерть – я нутром чую: остался бы! Плевать мне на все анализы. Его убили ради тебя, потому что ты мог заплатить, а он не мог”.

Она оттолкнула меня и перевернулась на другой бок, но гнев ее, бурный и безбрежный, был непродолжителен. Через секунду Стелла уже выдохлась и снова рассуждала о прошлом: “Я всегда была против машины. Подруги смеялись, а я-то знала: рано или поздно он врежется. Не в его характере ездить спокойно. Ему обязательно надо было что-то попробовать, что-то перевинтить, что-то сделать не так. Он без этого не мог. И я все время уговаривала потратить деньги на что-нибудь другое. Но он и слушать не хотел: машина, машина… У всех ребят машины, а я что, хуже? Втемяшил себе в голову. Мы собирали по шиллингу, экономя на всем. В кино почти не ходили, сигареты курили по выдаче. Зато сколько было радости, когда купили! Олсоп радовался как ребенок. Забирался на капот и прыгал вниз, в песок, а вокруг носилась очумелая детвора и хором просила покататься. И он катал их до ночи по всему городу. А с полуночи чистил и проверял мотор. Я его никогда не видела таким счастливым. Он даже пить на несколько дней бросил. Не задерживался на работе, а сразу бежал в гараж. И со мной говорил только о машине. Прямо ручным стал. Я его не узнавала. Ну а позже пришел в себя, успокоился, вернулся к привычкам… Я тоже понемногу входила во вкус. Авто – это вещь! Но одна я его ни за что снова покупать не буду, даже если бы появились деньги. Ни за что!.. Куда бы я дела деньги? – Мой вопрос застал ее врасплох. – А-а, накупила бы всего: кучу парфюмерии, сигареты дорогие, тряпки. Олсоп очень любил, когда я хорошо одевалась. Всегда заставлял меня в новом платье под магнитофон танцевать. А потом сам в пляс пускался… Деньги, деньги… Да уж не стала бы на леченье тратить. Лучше сразу помереть, чем по частям гнить. Это вы можете с жиру беситься. Где я возьму двести тысяч на пересадку сердца? Хо-хо, такие денежки! С роду не видала. Я за полсуммы свое уступлю, чем чужое вшивать стану… Олсоп принесет бывало двести-триста фунтов – вина накупим, закуски. Неделю дружно пируем – потом зубы на полку, и опять в поиски. Он – в мастерскую, я – в прачечную: полы мыть. Никакая работа не выручала. Придет, как кот, ободранный, с синяком под глазом, еле стоит и кричит с порога: «Дай мне выпить! Ну хоть чего-нибудь! В горле горит!..» Я рада без памяти – главное: живой”.

Эти рассказы повторялись изо дня в день с различными вариациями, с бесконечными деталями, зачастую противоречившими друг другу. Так все было или не так – проверить невозможно. Это навсегда останется в Стелле, и сколько бы вы ни пытали ее, она каждый раз будет придумывать что-нибудь новенькое, под настроение. Парадоксально: импульсивные грубые натуры при всем своем стадном коллективизме являются носителями самого эгоистического начала. Они хотят весь мир заставить плясать под свою дудку и искренне считают при этом, что осчастливливают его. Я боялся возражать, боялся находить противоречия: логика в нашей компании была не в чести. Возомнив себя истинным мужчиной, я почему-то испытывал здесь детскость и беспомощность. Эта женщина выбивала меня из привычной колеи. Какой контраст с Анной, которую Стелла презрительно называла овечкой! Она вообще не произносила ее имени, она всегда иронично говорила: “твоя жена” или “твоя овечка”. И это – Бог его знает, почему – мне очень нравилось. Я получал особое удовольствие при этих словах, а как-то попросил повторить их раздельно и отчетливо. Вот что значит: настоящая женщина! Гарри, одно слово: настоящая женщина. Так мне казалось… И то, что она была рядом, то, что я мог назвать ее моей, то, что она готовила на кухне для меня чай, вызывало во мне нечеловеческий восторг, убеждало лучше всяких кардиограмм в глубине моих превращений. В минуту ласки я был готов на все – на любое безумство, на любой полет. Здравый смысл исчезал куда-то, и я превращался в такого же примата, как и она.