Яков Евглевский - Сердце внаём

Я стал воспринимать жизнь слишком буквально. Буквально до последней клеточки. Черное – черное, белое – белое, а что сверх того – от лукавого. Появился никогда прежде не свойственный мне категоризм, однозначность оценок, бескомпромиссность на каждом шагу. Попробуйте быть либералом, если, по вашему собственному разумению, у вас руки немного в крови… Анна с некоторым удивлением взирала на мои метаморфозы. Они, видимо, озадачивали ее: она не знала, как их воспринимать, с какой стороны к ним подходить, как настраивать себя на новый лад. К счастью, я был тогда еще достаточно мудр, чтобы исключить ее из начавшейся переоценки. Горячая благодарность за все, что она сделала, переполняла меня. Я не мог даже подумать о том, чтобы навести на нее лучик своего скепсиса. В памяти все слишком довлело прошлому. И я склонялся перед его предостережениями. “Боже, как ты изменился, Дик”, – иногда повторяла Анна, и в голосе слышались и радость, и тревога. Я и сам сознавал, что изменился, но не понимал пока, в какую сторону, во имя каких перспектив… Чувство безрассудной радости сливалось с чувством острой неудовлетворенности – сам не знаю, чем. И последнее терзало меня не меньше, чем сердечная боль, вызывая тревожную, подавленную тоску. Я старался не показывать ее Анне и, должно быть, делал это искусно, потому что до поры она не замечала моих терзаний или усматривала в них лишь следы болезни. Но самое печальное заключалось в том, что я уже сознавал реальную причину своей неудовлетворенности. Ведь я стал теперь настоящим мужчиной или почти приблизился к нему. Сам себе не решался я сказать правду и лишь, сжимая Анну по ночам, повторял в душе: “Попробуй только! Только посмей!” Ночью, знаете, все кошки серы. А утром, при свете… Черт побери! Кощунство, конечно, но я начинал… понимать Альфреда! В голову приходили давние слова Риты, нашей консьержки. Она рассказывала о том, как на лестничной площадке разрешилась кошка и всех котят – шесть пушистых комочков – водопроводчик перешвырял в топку. В ответ на мое возмущение женщина простодушно развела руками: “А еще-то куда?” И, вспоминая Альфреда, я невольно задавал себе тот же вопрос…

Но я крепился, Гарри, не осуждайте меня. Дал себе слово не выйти из рамок, не стать жертвой эмоций. И Анна еще долго, перезваниваясь с подругами, живописала мою поправку, наше житье, наши радости. Несмотря ни на что, за газетой мне было приятно слышать ее воркотню. Что бы там ни случилось, все на месте. Квартира, обед, беспредельно покорная жена и наконец появившееся здоровье… Ну что еще нужно человеку для счастья? А вот… Не хватало мне какой-то изюминки. Нет, конечно, назвать все это случайностью нельзя. Рано или поздно оно должно было случиться, и если бы стряслось не так, то вышло бы как-нибудь иначе». – «И вы не жалеете о произошедшем?» – впервые прервал его я. – «Ну… Двойственные чувства. С одной стороны, чисто житейской, не то что жалею… Просто трагедия. Огромное, непоправимое горе. Я потерял человека, которого уже никто и никогда не заменит. А с другой стороны… Что жалеть о гибели дома, если под ним скрывался вулкан? Жалей – не жалей. Не знаю даже, что сказать. У меня временами, накатами. То так, то этак. И в минуту переживания кажется, что верно только одно, а все остальное – чушь, гниль… А потом накатит иное, противоположное, и мерещится: живет оно в тебе целую жизнь – и целую жизнь, до конца, придется шагать с ним. И так до следующего раза… Тут, на этой койке, веселые мысли не приходят…

В тот день, когда все началось, у меня было удивительно хорошее настроение. Мы с Анной нагулялись, я покатал ее на карусели, и мы в “Континентале” посмотрели “Клеопатру”. Анна сидела, едва дыша. Как сейчас помню: шоколадная конфета застыла в руке, и она так и не донесла ее до рта. Яркие, сочные краски, бурные страсти всегда производят впечатление на ограниченных людей, тем паче если в своей жизни они ничего подобного не наблюдали. Поэтому, выйдя из кино, мы заговорили не сразу: я дал ей отдышаться. И она, придя в чувство, буквально обрушила на меня шквал эмоций. Разобрала все: и игру артистов, и исторические детали, и правдоподобность образов. Особое внимание уделялось смерти царицы, избравшей вместо произвола Августа жало гадюки. Анна зажмуривала глаза, вспоминая извивающуюся змейку на груди Клеопатры. “Неужели нельзя было придумать какую-нибудь другую смерть?” – “Каждый защищается, как умеет…” – “Каждый защищается, как умеет”, – повторил чей-то голос за моей спиной, в кустах, уже на подходе к дому. Мы разом оглянулись. Неподалеку стояла высокая, густо накрашенная блондинка в жакете и, попыхивая папиросой, держала на поводке громадного бульдога. Взгляд ее был вызывающ и презрителен. Наконец-то я напала на твой след, – про-“ цедила она сквозь зубы. – Утолила свое любопытство: хоть посмотрела, каков ты есть”. Она сплюнула и отвернулась. – “Кто вы? – ошарашенно спросил я. – Наверное, ошиблись”. – “Ладно, – махнула она рукой. – Шагай своей дорогой, малохольный! Ничего я не ошиблась. Таких за милю видно. Не хочу на тебя время тратить. Рекс, за мной!” Они внезапно исчезли, и собака даже не выдавила лая: ей, должно быть, передался настрой хозяйки. Мы с Анной взглянули друг на друга, пожали плечами и пошли домой.