Елена Блонди - Ателье [СИ]

Даша, распластанная под большим телом мужчины, откидывала голову, и все-таки полусонная, а может быть, впадая в новый сон, окутывающий то, что происходило, считала касания, не стараясь определить, что коснулось, и где, потому что везде был он. И только раз проснувшийся соглядатай удивился за нее тому, что тут и сейчас, оказывается, можно все — без стеснения и попыток выглядеть лучше. Можно быть только собой и делать. Или, не делая, подчиняться. И она, поднимая голову, чтоб поближе рассмотреть блестящие над ней глаза и зубы, кивнула пришедшему знанию, впервые принимая надоевшего соглядатая как часть себя, нужную часть, которая так хорошо берегла ее от ненужных и бесполезных обманов. И теперь, когда пришло настоящее, она может быть настоящей.

Глядя поверх большого плеча, рассмеялась в темноту. Данила, прижимая ее к тахте, целовал в шею и в ухо, шептал удивленные вопросы, а она мотала головой, обвивая его ноги своими, ставшими будто без суставов, будто вместо костей в них лишь сильные, беспрерывно пульсирующие мышцы, перетекающие по мужскому телу. Еле сдерживалась, чтоб не закричать в высокий потолок, так крикнуть, чтоб с грохотом попадали на крышу по-дурацки важные, смешные огромные буквы, которые из них над тахтой? Х… И… Д?

Она видела их перед глазами. Буквы-дома, белые-синие-зеленые, охваченные трескучим пламенем городского неона. Сквозь них шли единороги, помахивая витыми мечами, выросшими из круглых морд, ламы с текущими слезой глазами, гордые коты, скручивающие кончики хвостов… Черный огненный Город вращался и припадал к глазам — домами и улицами, не обижая зверей, проходил через их спины и головы, и Даша, открывая рот, наконец, закричала, глотая мир, всасывая его целиком в огромную глотку, чтоб стать им, наконец. Чтоб — стать.

И — стала.

Обессиленно смеясь, сползая руками по раскаленной коже, упала на спину, разлилась океаном, стекая с мужской спины водопадами ослабевших щупалец, укладывая их отдыхать, и они, превращаясь в Дашу-океан, плавно качали на себе ее мужчину, который все еще шел, нет, бежал, мчался, грозно дыша, как большой паровоз и не жалея ничего вокруг. Но ей не было страшно, потому что, даже отделившись, она продолжала быть частью его, жилой, соединяющей с бесконечным миром. И пока он шел от себя к ней, чего же бояться? Она — бесконечна и разна, и примет его. Сейчас. Вот. Вот… Вот!

Потом лежали, не разбирая, где чьи ноги и руки. Сблизив головы на сбитых подушках, смотрели, как по темному потолку медленно идут слабые блики, один за другим.

— Это с дальнего шоссе свет. Машины…

Голос у Данилы был хриплым и, проговорив, он кашлянул осторожно, чтоб не стряхнуть Дашину руку с груди.

— Мы над миром.

— Ага… Даш… А как называется ваше ателье? — он выпростал руку из-под скомканного покрывала и плавно положил ее на Дашин живот.

— По документам мы «мастерская по ремонту одежды». Галку это просто убивает. Она мечтает о вывеске, как получим все разрешения. И потому название все придумывают, каждый день. Она хвалила ваше. «Табити».

— Я думал это — ты. Будешь ты.

— Я?

Данила перекатил голову, чтоб касаться Дашиных волос. Заговорил медленно:

— Табити — богиня небесного света. Степная, скифская. Царит над бескрайними травами, и подол ее платья вышит облаками и солнечным светом. Я когда увидел тебя, в мастерской, я решил, это ты. Хотел сделать фреску. Но теперь вижу, ты не она. Не совсем она. Ты…

— Подожди. А ты откуда про нее?

— Это давно, из молодости.

— Ох, патриарх. Из какой молодости?

Данила помолчал. Город внизу гудел и вспыхивал, шли и шли по темному потолку медленные блики.

— Меня отец брал с собой, в археологическую экспедицию. Копали в степи. Море далеко, за десять километров. Весь день в пыли на жаре, а потом по степной дороге — на побережье. Вода зеленая, свежая. Мне, пацану, повезло, выкопал статуэтку. Отец про нее рассказал. Она на тебя похожа, лицом и плечами. Мне тогда семнадцать лет было.

— А сейчас?

— Тридцать. Через месяц — тридцать один.

Даша зашевелилась. Подняла его тяжелую руку с живота и, поцеловав, бережно положила на постель. Села, закручивая волосы.

— А где это было?

— Село Ивановка, девятый километр, курган в степи…

— Та-ак…

— Ты чего?

— Дани, я там была. Нас возили по Крыму, показывали городища. Лето, жара, пузатые дядьки в плавках, девчонки в пыльных купальниках, студенты с лопатами. Мне двенадцать было. Так я значит, не она?

Данила протянул руки и уложил Дашу на себя, прикусил метнувшуюся по лицу косу. И, согнув ногу в колене, положил ее на Дашину спину, прижимая.