Елена Блонди - Дискотека. Книга 2 [СИ]

Неподуманная мысль притихла, не подходя, а Ленку заняли сразу две, но связанные. Папа. Они ни разу не поговорили, сперва Ленка ждала, хотела пусть сам. А потом начался этот период, когда каждый день папа приходил изрядно навеселе, садился у окна, курил одну за одной беломорины, промахиваясь мимо пепельницы-башмака, моргал, щурясь на прохожих за окном и пытался маме что-то рассказывать, хватая ее за край фартука или обнимая за талию. Мама сердилась, то смеясь, а то по-настоящему и тогда кричала, гремя кастрюлями, капала себе корвалол, швыряла на стол полотенце и хлопала дверью в комнату. Только сейчас до Ленки дошло, а может быть, он знает адрес? Потому не спрашивает ее, они давно уже поговорили с Ларисой, матерью Панча, та рассказала про лекарства, и чего он станет пытать Ленку? Тогда он знает и телефон, и их планы, а еще знает, как там Валик. Про Нину-каратистку, конечно не знает, но это все Ленка выяснит и сама. Если захочет выяснять. Потому что сам Валик мог бы хоть раз позвонить! Какие-то они все, реально придурки.

Вторая мысль заставила Ленку встать и уйти к креслу. Там, под ворохом разрезанных лоскутов и сметанных будущих кофточек лежала коробка, выпирала глянцевым углом с золотыми буквами.

Ленка вздохнула и вытащила ее, вернулась на диван, открывая жесткую блестящую крышку. Поддела пальцами полупрозрачную бумагу и та зашуршала, раскрываясь и показывая. Папин подарок, привезенный Ленке из рейса. В бумажном ворошке лежали босоножки. Немыслимо, неимоверно и невероятно красивые. И странные. Вовсе без каблука, такие никто и не носит сейчас. На кожаной слоеной подошве переплетены узкие ремешки, коричневые с маслянистым вишневым блеском, прям вкусные, хоть кусай зубами. С бронзовыми пряжечками на перекрестьях. И длинными хвостиками, которые нужно захлестывать вокруг щиколотки, и на маленькой картоночке, которая лежала в коробке, нарисовано — почти до колена их можно переплести. Там были нарисованы не только сами босоножки, а девушка в хитоне, с волосами, забранными в высокую греческую прическу. И что совсем убило Ленку, когда она впервые открыла коробку — отдельно завернуты были смешные кожаные крылышки, их можно было пристегнуть кнопками по бокам. Так что не босоножки, а самые настоящие греческие сандалии. Как у Елены Прекрасной, сказал, улыбаясь, папа, когда Ленка открыла коробку и вытащила подарок. И сразу улыбаться перестал, потому что Ленка, держа в руках совершенство, сказала дрожащим голосом:

— Пап, не налезут же. На нос разве. Спасибо, конечно.

Отец кашлянул виновато, мама заговорила что-то бодрое, а Ленка убрела в комнату и села, держа в руках сандалии Елены Прекрасной, на два размера меньше, чем надо.

Потом в комнату пришла Светища, в новой кофточке из мокрого трикотажа, широкой и длинной, как платье, такая налезет даже на бабку с ее габаритами. Отобрала у безутешной Ленки одну сандалию и, повертев, деловито утешила:

— Не скавчи, Малая. Я позвоню Танюхе, у нее новые туфли на шпильке, саламандер, урвала по блату, а нога у нее детсадовская, ей велики. Может, сменяет. Или продадим, купишь себе взамен…

— Нет, — сказала Ленка, отбирая сандалик обратно, — не отдам. И не скавчу я.

— В сервант поставь, — посоветовала бессердечная Светища, — ко хрусталю. Будешь любоваться.

И ушла. А Ленка сунула коробку под тряпки и постаралась забыть, но все равно иногда доставала, будто надеялась, что, лежа в хрустящей бумаге, дивные сандалии с крыльями волшебно выросли и налезут на Ленкины ноги.

Но они оставались прекрасными и маленькими. А еще — незаменимыми. Потому что Греция страшно далеко, и папин пароход попал туда совершенно случайно, суда из Керчи не ходят в те порты.

Она погладила пальцем упругую кожу, повертела, разглядывая толстые крученые нитки, снова прочитала на картоночке гордую надпись «хэнд мейд», вздохнула и сложила красоту под крышку. Она для отца все еще десятилетняя девочка. И как с ним говорить? Да ну.

А девочкой она перестала быть давно. И вот сейчас стала женщиной.

Ленка снова подошла к окну, приблизила лицо к холодному стеклу, и злясь на себя, снова посмотрела на свет за желтой шторой. Синяя ей нравилась больше. Интересно, он дома? Или там родители? Пашка говорил, у них телевизор в комнате маленький, старый, и когда его нет, они сидят в большой, смотрят цветной телик. И чего Ленка хочет? Чтоб Пашка сидел дома, слушал музыку, валяясь на том самом диване, и знал, что через двор светится ее окно? Или чтоб его не было, а значит, он на дискотеке, танцует с кем-то медленный танец, смеется, прижимаясь и шепча на ухо. Или эта кто-то сидит на пружинистом сиденье в старой уютной кабине. Едут к морю. Туда, где цветет терн на травяном склоне. Над светлым песком.