Елена Блонди - Дискотека. Книга 2 [СИ]

Злясь, она снова осмотрела конверт, и вдруг, сглотнув, поддела ногтем край, что остался приклеенным, отлепила его и разгладила. С изнанки клапана было написано мелкими печатными буквами:

«Лена Малая, я тебя люблю».

И вот тут Ленка заплакала. Прижалась к пылающей батарее спиной и голым локтем под сползающим краем пальто. И глядя на буковки, позорно заревела, кривя губы и изо всех сил шмыгая носом, чтоб не потекло. Иногда тихо подвывала, водя глазами по сторонам. И снова пыталась разглядеть буквы через мокрые ресницы.

Хлопнула дверь наверху. Кто-то смеялся, удивилась Ленка, а чему тут смеяться? Разве можно смеяться…

Шаги зашлепали вниз и она, сжимая письмо и подхватывая пальтишко, вылетела из подъезда.

— Ленуся! — со своего балкона орал ей Пашка, пританцовывая от холода и маша голой рукой, — айда ко мне, Ленусь, давай, я жду.

— Уйди, Паш, — попросила она шепотом, быстро идя к своему подъезду, — отстань.

Мама открыла ей и молча ушла к себе, с оттяжкой треснула дверью, та грохнула, захлопываясь.

Ленка вошла в комнату, посмотрела на гору обрывков, блестящих на полу у дивана. Тихо закрыв двери, подперла их креслом. Села с ногами на диван, уложила на коленки подушку. И, сжимая письмо в мокрых пальцах, снова заревела, очень тихо, чтоб не услышала мать.

В конце февраля на базаре появлялись первые настоящие цветы. Не те, на толстых стеблях, огромные красные колокольцы, что тетки срезали в горшках у себя на подоконниках, Ленка знала — амариллисы, красивые конечно, но они совсем из горшков, а значит, все же ненастоящие. А первые подснежники и бледненькие оранжерейные тюльпаны. Подснежники продавали на углах тетки в старых пальто и испитые мужики в ватниках и поношенных куртках. Держали в руке сразу кучу тугих пучочков, спеленутых мрачными листьями плюща. И Ленке всегда было их жалко, хотелось купить все, чтобы рассечь тугую нитку и высыпать белые поникшие горошины на маленьких стеблях в воду, чтоб вздохнули. А тюльпаны, хоть и более настоящие, чем толстые комнатные амариллисы, она не любила, слишком уж заметно, что их заставили вырасти и расцвести, когда сами они еще хотели бы спать в своих луковицах, дожидаясь уверенного солнца.

Ах да, еще были гиацинты, плотные, как лепленные из пластилина, с ошеломительным запахом, таким роскошным, будто их полили сверху духами, и получить такой цветок на день рождения, да, было здорово. Но сердечно полюбила Ленка другие. Новенькие цветы, раньше не было таких, но вот уже пару лет именно к ее дню рождения на рынке в ведерках появлялись желтые, белые и розово-алые грозди на высоких изящных стеблях — по пять-шесть цветков на каждом. И сами цветы прекрасны, прихотливо свернутые из живой чуть прозрачной бумаги лепестков, и запах — нежный, но уверенный. Имя носили сказочное — фрезии, и оно им очень подходило.

Вот и все цветы, которыми керченская зима встречала март, но Ленке вполне хватало, и каждый год она радовалась тому, что день рождения и цветы обязательно будут. А прочие подарки не слишком ее волновали, того, чего хочется все равно не получить, думала Ленка, а что получаешь, оно какое-то все не особо и нужное. Подарили и спасибо.

Фрезии и подснежники провожали вместе с ней зиму и встречали весну. Для цветов у Ленки были специальные, ее собственные вазы, в городе был завод стеклоизделий, где не только штамповали скучные майонезные банки и молочные бутылки, но имелся там цех художественного стекла, куда школьники ходили на экскурсии, смотреть на огненные леденцовые фокусы. И во всех магазинах и магазинчиках города продавались не только выводки стеклянных лебедей с пузырями в круглых животах, и пепельницы в виде тяжелых застывших клякс с неровными лучами, но и множество ваз, вазочек, и всяких фигурных бутылочек. Стоили они сущие копейки, и Ленка с большим удовольствием выбирала, чтоб нравились, чтоб именно ей.

Самая любимая ваза стояла на письменном столе. Круглая, как медовый шар, с высоким узким горлом, похожая на колбу алхимика, а еще на спокойное густое солнце, и над ней, на тонких стеблях, бабочками — алые небрежно свернутые цветы. За ними, в окне маячила серая дорога, голые ветки деревьев, низкий бетонный забор, обрывающийся у бельевой площадки, и за ним Пашкина пятиэтажка — песочного цвета, в хмурые бессолнечные дни тоже совсем серая. Так что медово-желтая ваза с красными цветами на зеленых стеблях очень получалась к месту.

Вечерами серый мир темнел и прятался за шторой, включалась настольная лампа, и круглое солнце, наполненное водой, загоралось неярким медовым светом. А цветки становились почти прозрачными. Те, которые умирали, Ленка осторожно срывала, оставляя живые, и было это как ее личный календарь, приближающий настоящую весну. Ленка знала, сидя спиной к комнате, к закрытой двери, за которой ходила мама, а за ее шагами мурлыкал телевизор, — цветы кончатся, а весна еще не придет, но можно сманить девочек на дальний пустырь, набрать веток миндаля, расставить их в вазы, и они тоже помогут дотянуть до зеленой листвы и яркого, настоящего солнца.