Елена Блонди - Дискотека. Книга 2 [СИ]

Павлик лежал в третьей палате. И Ленка войдя, заранее улыбнулась, нашаривая в кармане нарядную шоколадину в золотой фольге. Он, конечно, снова насупится, вроде как обидится подарку, но Ленка уже приносила ему конфеты, и знала — он их любит.

На месте Павлика лежал небритый дядька с ногой, поднятой к облезлой раме, мрачно смотрел в далекое окно, куда снаружи заглядывали тополя, дрожа серебряными изнанками листьев. Из шести коек три пустовали, разобранные, со смятыми одеялами и раскрытыми пакетами на тумбочках. В углу лежал дядя Василий, с белой толстой ногой вдоль кровати, а лицо закрыто газетой. Рядом на соседней койке сидел старичок Петр Петрович, мелкий, бережно согнутый над загипсованной рукой, с головой в седых клочках неровно стриженых волос, а с ним, проминая пружинную сетку — его большая жена в черном крепдешиновом платье с белыми крапками. И у стенки, направо от входа, там и лежал Павлик, удобно, в углу, чуть больше уюта, чем у прочих. Теперь вот небритый дядька.

— А где?.. — спросила Ленка, оглядываясь, — здрасти, Петр Петрович, как вы, дядя Вася?

— Жениха ищешь? — старичок засмеялся, но тут же умолк, сокрушенно качая головой, а его большая жена охнула, берясь за свекольные щеки.

Дядя Василий за газетой мрачно матернулся. Сказал, складывая:

— Чудило малолетнее. Некому зад надрать. За ним утром приехали, спецально. Машину прислали. Повезть в хорошую клинику, обследоваться. А он уперся, не поеду и все. Придурь у пацана. Аж закричал, руками за коровать вцепился.

— Погоди, Вася, — каркнул Петр Петрович и закашлялся, торопясь продолжить и маша сухой ручкой, той, что не в гипсе, — я скажу, кх, я!

Выпрямился, выглядывая из-за жены, а та моргала, становясь похожей на Рыбкину мать, такая же большая и робкая перед маленьким мужем.

— Егойная болячка эта, в той клинике как раз ее лечут. Но далеко, ажно ехать надо, из Крыма, на Кубани там, в станице клиника. Для таких. Машиной. Машину мамка его достала, по блату наверно, ну в общем, раненько за ним, сыночек, быстрее давай собирайся. А он вот…

— Не поеду и все, — с удовольствием вклинился Василий, скребя ногтем по фольговой крышечке на кефире, — его тада под руки, а патома доктор и сказал, что вывернулся с машины, упал. В общем, была у пацана рука, стала у пацана нога. А ложить негде уже. Койка видишь, занятая. Два дня ему ночевать значит, в коридоре. Ну не дурак? И машина зря проездила, и денег мать зря заплотила. Небось.

— А где? — подавленно спросила Ленка, — где в коридоре? Я шла, не видела.

— Та внизу, где травмопункт, — Василий тыкнул пальцем в пол.

— Вы блядь поспать дадите или нет? — мрачно осведомился небритый, скрипя пружинами, медленно, со стоном, повернулся, цепляясь руками за одеяло, и затих, уткнув лицо в угол подушки.

Ленка нагнулась, подняла ведро с водой и поставила его поближе к кровати, прислонила рядом швабру.

— Я сейчас. Пусть постоит. Я скоро.

— Погодь, Ленушка, — дядя Василий заворочался, двигая на тумбочке открытый кефир, — до горшка доведи, раз все равно идешь. Вчера Танька полы намывала там, наплескала луж, я костылем заскользил, херакнулся, чуть не упал головой в унитаз. Чертов гипс.

Он руками бережно свалил на пол тяжелую ногу. Ленка присела, натягивая поверх сбитого носка тапок. Помогла встать, подала костыли. И пошла рядом, придерживая один костыль.

— Иди, — разрешил дядя Василий в туалете, воняющем хлоркой, — нормально, справлюсь.

Ленка вышла, и побежала к лестнице.

Павлик лежал на каталке, в узком тупичке, освещенном зарешеченной лампочкой. Ленке был виден затылок, светлый, стриженый, и острое плечо под сползающей простыней. Рядом стоял медицинский столик, подрагивал стаканом с водой, когда мимо быстро ходили белые халаты.

— Паша, — негромко сказала Ленка, становясь рядом и трогая плечо, — ты как? Ты чего это? Спишь?

— Нет, — мрачно пробубнил мальчик, сильнее наклоняя голову. Худое плечо дернулось под ленкиной ладонью, — засну скоро. Они мне укол вкатили.

— Болит нога? — под простыней был виден большой желвак там, где колено.

— А ты как думаешь?

— Никак, — рассердилась Ленка, подвигая облезлый табурет и усаживаясь, — ты чего мне все время грубишь? Тоже мне, герой нашелся. Чего из машины выпрыгивал? Мне тут рассказали. О подвигах.

Павлик заворочался, лежа навзничь, перекатил голову, все так же не глядя на Ленку, уставился в потолок, облицованный сопливым голубеньким кафелем. Сказал мрачно, с издевкой: