Елена Блонди - Дискотека. Книга 2 [СИ]

— Да. Выпила и как закемарила. Я тебе, Лена-Лена, а ты дрыхнешь, без задних ног. Ну я пошел, посуду вымыл там.

— У меня халат, — потерянно сказала Ленка, водя руками по пуговицам, — расстегнут, почему он?

— Откуда я знаю? — Жорик схватил сумку, стал засовывать в нее какие-то мелочи, журнал с завернутыми страницами, пару кассет, — мне к Кольке пора, я обещал, отнести. Ты дома будешь? Такое впечатление, что тебе неделю спать не давали, отрубаешься на ходу. Шла бы выспалась, что ли.

Встал у двери, переминаясь. Ленка прошла мимо, сторонясь и пытаясь выловить в голове хоть какие-то воспоминания. В комнате сняла с крутящейся до сих пор пластинки рычажок, уложила на подставочку, щелкнула тумблером. Проигрыватель с облегчением перестал шипеть и потрескивать. В коридоре хлопнула входная дверь, загремел, поворачиваясь, ключ.

— Вот блин, — беспомощно прошептала Ленка, прислоняясь к холодной полировке мебельной стенки.

Было страшно думать о том, что в соседней комнате что-то было, и она снова не помнит. Перед этим выпила три бокала вина, получается, почти сама выжрала бутылку? И Жорик, сидел рядом, заботливый такой, наливал ей, совал конфетку. Скотина. Ну да. А сама? И что вообще делается?

У нее было ощущение, что Кинг поставил на ней какое-то клеймо, и его всем видно. Вдруг пришло воспоминание, как выпал в феврале снег, очень много, а потом случилось февральское окно, совсем теплый, очень солнечный денек, и они втроем сбежали с уроков, поехали в старый парк и там, постелив на мягкие сугробы свои зимние пальтишки, легли вповалку, подставляя лица тихому яркому солнцу. Рыбка, Семки и Малая. Валялись, ели конфетки — морские камушки, изюм в разноцветной глазури. Рассказывали друг другу о своих собственных приключениях, которые были у всех троих, то есть просто вспоминали их вслух, хохотали, и удивлялись тому, как им удавалось из таких ситуаций выпутаться живыми и невредимыми. Про гараж, да. Они тогда вспомнили, как ездили на гаражи и там праздновали день рождения Строгана, была куча дискотечного народа, кто-то подрался у задней стены снаружи, кто-то пел диким голосом на крыше, топая и гремя цинком и шифером. А они втроем благополучно явились, танцевали со всеми, пили сухое вино, бегали писять в дальний конец гаражей, где плескала за маленьким причалом ленивая зимняя вода. А после ушли, разгоряченные, с блестящими глазами и пылающими щеками, отбившись от всех ухажеров и еле успев на последний автобус. Насмеявшись, Рыбка тогда подытожила воспоминания торжественным голосом:

— Вы только не ржите, девки, щас правду скажу. Мы еще в девушках гуляем, потому и проскакиваем мимо всяких жоп.

— Наша девственность нас бережет, ура и ура, — подхватила Ленка, укладывая ногу на ногу и черпая горстью почти теплый, как мягкое мороженое, снежок.

— Да, — обиделась Рыбка, — чтоб ты знала, Малая, так и есть. А когда трахнемся, лафа кончится. Мне сеструха говорила.

Они тогда вместе расхохотались, но сейчас, после общения с Жориком Ленка подумала, наверное, Рыбкина сеструха права, потому что все ужасно сильно изменилось. И ведь назад не вернешь, нужно привыкать и как-то учиться жить свою новую жизнь.

Снова пришли испуганные мысли о поликлинике, о неполученных результатах, и голову заломило так, что заныли зубы. Вот черт, в ужасе подумала Ленка, а вдруг этот скотина… И ведь, только сейчас она поняла, никому нельзя сказать. Про это. До альбома, в котором есть их фотография, стоят, обнимаясь, такие оба счастливые, Ленка может быть устроила бы грандиозный скандал, потому что ее сестра достойна хорошего мужа, а не этого, этого вот, гаденыша Жорика. Но как можно ей это говорить, если она, кажется, всерьез его любит?

— Господи, — прошептала неверующая атеистка Ленка, снова садясь на колючий палас, не зная, что там дальше, да и не хотела дальше, просто повторяла привычное с детства, что говорили, не задумываясь, вперемешку с чертыханиями, — Господи, Господи…

В квартире стояла благостная летняя тишина, такая сонная, что крики детей и лай собачек слышались, будто из коробки с ватой. Жужжала одинокая муха, пролезшая через натянутую на окне марлю. Зазвонил телефон, Ленка сжала кулаки, притискивая их к груди. И осталась сидеть, зажмуриваясь.

Когда, наконец, звонок кончился, через целую вечность, встала, нашарила на полке растрепанный блокнот, вытащила из него сложенный вырванный листочек. В коридоре устроила его на полке, и, останавливаясь, набрала межгород, выслушала треск, писки и длинные далекие гудки.