Елена Блонди - Дискотека. Книга 2 [СИ]

В ямке под стеной Ленка нащупала ключ на кольце, отомкнула висячий замок и нырнула внутрь, в душный полумрак, где земляной пол, шаткий стол, покрытый клеенкой, и вдоль стенки — узкая кушетка, застеленная старым покрывалом. Поставив на пол сумку, села на кушетку, сложив на коленях руки. Сердце стучало и во рту пересохло. Будто вообще все в первый раз, удивилась она, радуясь своему волнению и одновременно боясь, а вдруг кто увидит, как Панч идет через огород к приоткрытой двери. Увидит и закричит грозно, что у Рыбаченок на участке лазят всякие посторонние.

Дверь скрипнула и в домике стало совсем темно. Ленка сглотнула пересохшим горлом. В сумке бутылка лимонада, мельком вспомнила, напряженно глядя и слушая темноту. Но тут же забыла про лимонад. Валик совсем незаметно сел рядом, и Ленка вздрогнула от неожиданности — теплые руки осторожно снимали с ее горящих плеч лямочки сарафана.

— Лен, — сказал он, у самого ее уха, — Лена. Малая. Можно?

— Да, — поспешно сказала она в темноту, поворачиваясь и поводя плечами, чтоб стряхнуть лямочки, — да, Валька, мой любимый, мой прекрасный, да-да-да. Я тебя люблю, Валик Панч.

— Я люблю тебя.

Теперь, когда знала, что у него она первая, то ей казалось, это заметно, по его осторожным, не всегда верным движениям, по тому, как останавливается, будто спрашивая руками, можно ли так, или вот так, а после вдруг делает что-то немножко резко, в такт своему участившемуся дыханию. И она, повертываясь, откидываясь и сдвигаясь, помогала ему, направляла руки, не думая о том, что ее опыт может расстроить и вдруг нужно притвориться, что не умеет, не знает как. Но притворяться с ним она ни разу не пробовала, и как с теми мыслями о правде, которую надо будет сказать ему, Ленка внезапно была уверена, что этого никак нельзя. С ним нельзя, невозможно, и опасно. Потому что тогда исчезнет это ощущение правильности того, что происходит, а ее держало только оно. Да еще горячая любовь к Панчу. Такая со всех сторон неправильная…

— Тише, — шепнула испуганно, ища рукой его невидимое лицо, — тише… да, да!

Пальцы наткнулись на раскрытый рот, отдернулись, когда со стоном прикусил и тут же снова раскрыл, боясь сделать ей больно. Дышал тяжело, с хрипом, валясь на нее и цепляясь руками, чтоб не свалиться с узкой кушетки. И затих, вздрагивая.

У стены под кушеткой заририкал сверчок. И издалека сильно орали лягушки в ставке, уже совсем ночные.

— А ты? — шепотом спросил Панч, — ну, чтоб тебе тоже. Чего ты смеешься?

— Мне хорошо.

— Точно?

— Глупый. Мне знаешь, как хорошо, потому что тебе хорошо?

— Ну… — он подумал, прижимаясь и дыша Ленке в шею, а рукой накрыв ее грудь под расстегнутыми пуговками сарафана, признался, — нет, не знаю. Теперь вот знаю. Если ты не врешь.

— Валинька, я тебе врать никогда не буду. Это ужасно. Потому что… Ну есть всякие даже мелочи, которые говорить не надо, например. А я их все равно скажу, потому что нельзя тебе врать.

— Тогда знаю.

— Что?

— Что тебе хорошо.

— А, — Ленка тихонько засмеялась.

Повернулась на бок, чтоб прижаться теснее. Панч обхватил ее рукой и уложил на ее бедро согнутую коленку. Задышал ровно, будто засыпая. Ленка лежала, глядя открытыми глазами в мерцающую темноту. Вот так, вместе спать, выбирать позы, чтоб обоим было удобно, это сложно, рука затекает, или ногу надо думать, куда деть, но такое счастье. Вместе покрутиться, и наконец заснуть, зная, что утром вместе проснутся. Так вот надо.

Снаружи послышались шаги, и через мягкую дрему Ленка прислушалась, еще не понимая, что это.

— Василич! — густо сказал мужской, явно хмельной голос, затрещали кусты, — та еб жеж! Василич, ты шо там, ты ушел что ли?

Ленка резко села, нашаривая скинутый сарафан, потянула на плечи скрученные лямки. Валик уже молча стоял рядом, шуршал одеждой, задевая рукой Ленкино бедро.

— Елки, — дрожащим шепотом сказала она, нащупывая под кушеткой сумку, — отец, Рыбкин. Что же нам…

— Василич! — голос кружил за стеной, удалялся и вдруг слышался с другой стороны.

— Та тут я, — отозвался невидимый Василич откуда-то издалека, и шаги с голосом удалились снова, рассказывая:

— А я удочку твою привез. Верка в деревне осталась, с девками, а я плюнул, там шо, ни рыбалки, ничего же.

— Ты б лучше пузырь привез, а не удочку, — наставительно произнес Василич.

Ленка взяла руку Панча и наощупь потащила к закрытой двери. Тихо громыхнул под ногами какой-то котелок, укатываясь под стол. Ленка стиснула зубы, чувствуя, как по спине сбегает к пояснице мелкая противная дрожь. Дверь мягко подалась, скрипнула. Но голоса говорили свое, смеялись вдалеке, перебивая друг друга, и двое выскользнули в ночную уже темноту, прокрались вдоль стены к зарослям ежевики, смутно белеющей звездочками цветов. От беседующих теперь их отгораживал домишко. Ленка удержала Панча за руку, чтоб не полез в самую гущу. Пройдя шагов пять, нашла еле заметный просвет — тропку в соседний огород. Ежевика цеплялась колючками за подол, неохотно отпуская. И закачалась под ногами провисшая проволока.