Беатрис Уильямс - За морем

Еще может, с его потрясающим внучатым племянником, но уж точно не с ним.

Мало того, утром у нас случился еще и своего рода «секс по телефону». Боже!

Беспорядочно блуждающий в попытке отвлечься взгляд наткнулся на листок из блокнота, оставшийся лежать возле кровати, куда я откинула послание, прочитав поутру. Даже отсюда, с нескольких футов, я различала изящную черную вязь почерка Джулиана. Его весьма необычного почерка… Который вполне можно было бы назвать анахроничным…

Я медленно приблизилась к записке, подняла с пола. Потом села на кровать, взяла в руки книгу профессора Холландера и пролистнула, добравшись до вкладки с фотографиями в середине. Я старалась не рассматривать глядящие с фото лица. Мне и правда не очень-то было интересно, как выглядела эта Флоренс Гамильтон. Наверняка была красивой. В книге оказалось по меньшей мере два десятка белых глянцевых страниц с иллюстрациями: с портретами, фотоснимками, газетными вырезками. Со всевозможными осязаемыми осколками жизни известного человека.

И наконец, на последней странице я обнаружила то, что рассчитывала увидеть: копию письма. Мой взгляд тут же упал на подпись к иллюстрации: «Послание, отправленное Эшфордом леди Честертон 25 марта 1916 года перед выходом в ночной рейд. Последнее известное письмо Эшфорда».

У меня задрожали пальцы, да так, что я с трудом смогла устойчиво удержать блокнотный листок рядом с книжной страницей. Я внимательно переводила взгляд с одного послания на другое, сопоставляя торопливый почерк оставленной мне записки и ровные строчки письма к леди Честертон.

Сперва я даже вздохнула с облегчением. Оба почерка казались похожими, однако не идентичными. Строчки, выведенные рукой постарше, были менее изящными и даже грубоватыми в сравнении с письмом двадцатилетнего корреспондента.

И все-таки чем дольше я на них смотрела, тем беспокойнее мне становилось. У обоих образцов был одинаковый нажим, одинаковые росчерки, одинаковая легкость. И оба имели одинаковый наклон — какой-то непривычный и не совсем правильный.

Как будто начертавшие эти послания оба были левши.

А отдельные буквы — «F», «Y», заглавная «I» — выглядели просто идентичными.

Словно тот, кто оставил мне записку, являлся этакой взрослой версией того юноши из книги.

Или, может, некто двадцать лет своей жизни писал левой рукой, а вовсе не осваивал этот навык после, скажем, серьезного повреждения правой.

Выронив книгу и записку, я понеслась в ванную, где меня жутким образом вывернуло в унитаз.

Когда Джулиан вернулся из Нью-Йорка, я сидела на старой каменной ограде, на том же самом месте, что облюбовала накануне.

Сегодня к вечеру стало заметно прохладнее. Я надела одни из свежекупленных джинсов и кашемировый свитер Джулиана — как раз тот, что он вчера накинул мне на плечи, — и теперь сидела, вдыхая его запах, наблюдая огненный разлив заката на горизонте и отчаянно жалея, что не в силах отмотать время на двадцать четыре часа назад.

Я слышала, как прошуршал по подъездной дорожке «Мазерати», как рыкнул напоследок мощный движок, прежде чем Джулиан его заглушил. Слышала мягкий хлопок автомобильной дверцы, шаги по гравию в сторону парадной двери. Стоял ясный вечер, и прозрачный загородный воздух прекрасно доносил все звуки.

Должно быть, минуту-другую Джулиан бродил по дому, пытаясь меня найти. Я сидела не шевелясь, представляя, как он переходит из комнаты в комнату, как поскрипывают половицы под его начищенными ботинками, как он выкликает мое имя своим изысканным голосом со странным ностальгическим оттенком. С оттенком аристократизма.

Наконец я услышала, как где-то в ста шагах открылась французская дверь, и закрыла глаза, неподвижно, с нарастающим волнением ожидая, пока он подойдет.

— Вот ты где, — обнял он меня сзади, легко коснувшись подбородком моей головы. — Прости, что задержался. Я мчался к тебе как мог быстрее. Через Фэрфилд просто невозможно проехать, жуткие пробки.

— Угу… — Я бы сказала и больше, но голос меня не слушался.

— Я ужасно по тебе скучал, — сказал Джулиан, целуя меня в висок, как мне очень нравилось. — Может, пойдем в дом и поужинаем?

Я все так же не могла ни заговорить, ни двинуться с места. Могла лишь чувствовать Джулиана: его руки, его дыхание, губы, тепло его тела, слышать звук его голоса, вдыхать запах его кожи.

— Милая, ты все еще злишься на меня? Я ведь только пошутил насчет храпа. Правда. Если б я сказал тебе, как оно было на самом деле, ты бы насмешливо закатила свои прекраснейшие глазки: как я долго лежал рядом, вслушиваясь в твое дыхание и жалея, что не смею тебя разбудить.