Лев Трутнев - Живи и радуйся

– Вот этих, Леня, этих! – зашептала Катюха будто ничего и не было, заметив мои движения.

Время не баловало нас мясом, и потому добыча была желаемой. Осторожно просунул я ствол ружья между ветками, выцелил двух бьющихся в прыжках петухов и грохнул. Дым, шум, всплески косачиных взлетов. Но оба петуха остались в траве…

Катюха снова посунулась ко мне с поцелуем, но я успел остановить ее рукой.

– Не надо, Катя! – впервые я назвал ее коротко, ласково, и самому от этого стало сладко, а в глазах Катюхи мелькнула такая нежность, такая преданность, что сердце дрогнуло.

– Буду, буду, всегда буду! – вдруг, как очумела девчонка, вновь порываясь ко мне.

Неосмысленно, само собой, будто защищаясь, руки вскинули ружье, преградив Катюхе выпад.

Не все косачи разлетелись после первого выстрела, и я еще одного взял на прицел…

Небо заливалось краснотой, лес накрылся позолотой, когда мы засобирались домой.

– Леня, мне надо сходить за кустик, – заявила Катюха.

Я, поняв ее, кивнул на кучу хвороста, из которой таскал сухостой на скрадок, как на самое значимое укрытие.

– Вон иди за валежник, я отвернусь…

Доверительной близостью опахнуло меня от этой наивной признательности, как-то роднее стала Катюха от такого, казалось бы, пустяка, детской прямоты.

– Леня, иди сюда! – вдруг позвала она, и я уловил некую тревогу в ее голосе и обернулся. Катюха стояла возле кучи валежника и глядела на нее. – Тут что-то лежит!

Взяв ружье наизготовку, я быстро пошел к ней. Сквозь остаток хвороста серела ткань мешка, проклюнутая зелеными росточками. «Семена!» – сразу догадался я и, отбросав часть валежин, увидел все шесть мешков, разложенных в ряд. Зерно уже проросло и пробило во многих местах мешковину.

– Никому ни слова! – предупредил я Катюху…

Назад мы шагали так же быстро, как на токовище, и близ деревни разошлись в разных направлениях, чтобы не давать повода для лишних разговоров.

Следовало бы доложить о найденных мешках Погонцу или Разуваеву, но не было у меня к ним доверия, и пошел я снова к Ван Ванычу.

– Значит, догадки наши прибавили в весе – подставка это, но опять же бездоказательно, – оживился он, выслушав мой рассказ.

– А если покараулить?

– Бесполезно. Тем, кто это сделал, зерно не нужно было – иначе они давно бы его забрали. Цель здесь другая – очернить Красова.

– Как же теперь он? Зазря пойдет под суд?

– Я сообщу, куда нужно, о находке, но полностью оправдать Алексея вряд ли возможно. В воровстве его не обвинят, а вот в халатности – да…

– Так он тут при чем? – все пытался я разобраться в тонкостях напраслины.

– При чем: нельзя бросать зерно в лесу без догляда.

– Так дождь полил, что было делать?

– Доводов много, но никого они интересовать не будут, главное – есть факт воровства, и это все решает…

К середине июня сев закончился. До начала сенокоса выпадало время не особенно горячих работ, и я, по совету Ван Ваныча, решил добраться до города и разузнать о техникумах и условиях поступления в них, поскольку как не поворачивай, а путь на дальнейшую учебу в родном райцентре мне был заказан.

Более десяти лет прошло с тех пор, как мы с матушкой, проводив отца на фронт, уехали из города в деревню, а многое помнилось: теснота домов на узких улицах, дзиньканье трамваев, магазины по низу двух-трехэтажных зданий, скопления людей, высокие заводские трубы, гудки и конечно же – наш двор в жактовском доме, отец, образ которого постепенно, с годами, таял, становился бледнее, туманнее, неживее… Промелькнуло все в воображении и исчезло. Передо мной остался лес, шумящий листвой, колышащиеся травы и узкая проселочная дорога. Вновь закрутились мысли вокруг недавних событий, и я все силился найти в них хоть какую-то нить разумного, но они не вязались в кружево обычных понятий, не укладывались в уме. И всю не близкую дорогу мялась моя совесть в поиске истины. И когда солнце поднялось над лесом, я уже подходил к райцентру.

Четыре месяца я прожил в нем, и что-то зацепилось за душу, отпечаталось в памяти, а что-то хотелось забыть. Но увы! Забыть ненужное не дано – точит оно нас, точит тайно, исподволь, неотвратимо…

По улице Озерной пошел я тише, приглядываясь к домам. Мне не хотелось встретить кого-нибудь из знакомых, вновь и вновь объяснять свое исключение из школы: эти объяснения опостылели больше, чем сам случай. Иное дело – Виктор Грохотов, мимо его дома я не мог пройти ни по совести, ни по уму. Он тоже с какой-то бедой встретился, а в череде колхозных работ у меня не нашлось времени навестить приятеля…