Владимир Минач - Избранное

— Понимаю, но…

— Но не согласны со мной?

— Да, не согласен.

Я сказал ему, что и сегодня, по-моему, существует солидарность, солидарность побежденных классов, и к ним невольно тянутся одиночки, люди, не принадлежащие к побежденным классам, но обиженные, справедливо или несправедливо — это другое дело. Учитель покачал головой.

— Может, вам со своей колокольни и виднее. Но у меня есть собственный опыт и, исходя из него, я не могу с вами согласиться.

— А разве не примазывались к вам и к вашей обиде всякие люди?

— Примазывались, не отрицаю. Но какое мне до них дело? Я один, обида касается лишь меня, это моя личная обида, и до нее никому нет дела. Меня изгнали из своей среды те, кого я любил. А остальные для меня не существуют, это сброд, который живет интригами, собирает сплетни и слухи, потирает руки от радости, если где-нибудь получается не так, как надо. Сброд, черт бы их взял, бессовестный сброд!

— Ондрик!..

Жена слушала мужа, не сводя с него глаз. Я видел, что она гордится мм. Ее лицо просветлело, она впитывала в себя каждое слово мужа, словно воздух. И в ее предупреждении прозвучала гордость и ревнивая любовь.

— Сброд! — в ярости выкрикивал учитель. — Мерзавцы, сброд! Таких только по морде бить надо, беспощадно бить весь этот паршивый сброд!

Он вскочил, не в силах усидеть, мне показалось даже, что в гневе он стал выше ростом. Резко жестикулируя, он словно что-то втаптывал в землю.

— Ондрик, — успокаивая, окликнула его жена.

Постепенно он утих, сел и отхлебнул чаю.

— Извините, — начал он, чуть помолчав, — как подумаю об этом сброде, как вспомню, что эти люди лезут во все щели, что нет у них ничего святого, кроме собственных выгод, — прямо злость берет. Я предан нашему строю, понимаете? Я раз и навсегда поверил в него, да, да, раз и навсегда. Я, знаете ли, принадлежу к тому поколению, которое теперь кое-кто осмеивает, — я строил «Путь молодежи» [4] «Путь молодежи» — железная дорога, построенная в 50-х годах силами чехословацкой молодежи в Словакии и соединившая Чехословакию с СССР. , я старый член ЧСМ [5] Чехословацкий союз молодежи. , был на руководящей работе и прочее, и прочее. И я ни капельки не стыжусь своего тогдашнего энтузиазма, ни капельки не стыжусь. Для меня все это свято, понимаете? И я прихожу в бешенство, если кто-нибудь неосторожно коснется этого святого для меня дела!

Кулаки его сжались, тонкие губы на загорелом энергичном лице сомкнулись в узкую полоску.

— Тяжело вам, — сказал я.

— Не скрою, не легко. Но скажите, кого или чего должен я держаться? За что зацепиться? С юных лет меня учили жить в коллективе, я всегда жил среди людей, они были необходимы мне как воздух. И вдруг я очутился один, словно на необитаемом острове.

— У вас есть жена, — сказал я.

— Да, у меня есть жена, и на нее грех жаловаться. Аничка хорошая жена. Но она может мне только сочувствовать. А разве мне нужно сочувствие? Я человек взрослый, сочувствие меня только обижает. Я знаю, вы скажете, что у меня есть работа. Но и тут дело обстоит не так просто. Когда-то, в самом начале, я любил свое учительское дело. А сейчас, честно говоря, не люблю. Почему? Не то характер у меня изменился, не то я слишком привык к другой работе, но есть еще кое-что, самое, как мне думается, главное. Приходилось ли вам делать что-нибудь в наказание? Говорят, труд исправляет преступников. Возможно, для людей, которые осознали свою вину, это и в самом деле единственное лекарство. Но то, что полезно для больного, вредно для здорового. Труд как наказание для меня настоящая мука. Порой я забываю с детьми обо всем. Детишки у нас бедные, но одаренные, вы не поверите, до чего они одаренные, ведь так всегда бывает: самые способные оказываются среди бедных детей. Но стоит мне забыться, только меня порадует их успех, как — хлоп! — что-нибудь обязательно напомнит: ты наказан, наказан, чему же ты радуешься? Может, ты рад, что тебя наказали и отправили в ссылку? И радость меркнет. Ну, а какая работа без радости, которую приносит успех? Напрасная, ненужная, убивающая человека работа.

Он опустил голову и задумчиво, словно не замечая, что делает, стал счищать присохшую грязь с высоких сапог. Мы замолчали, личико жены учителя выражало жалость и сочувствие. Небо после грозы прояснилось, опять повисла полная луна между верхушками осин. В огне потрескивало и шипело сырое полено.

— Как же все это получилось? — спросил я после долгого молчания.

Учитель поднял голову и снова задумчиво уставился на меня. Мне стало неловко.