Владимир Минач - Избранное

Я говорю, мы говорим: поколение Восстания. Но существует ли еще под этим названием что-то живое и определенное? Должно быть, существовало и жило; жили люди с приблизительно одинаковым годом рождения, с аналогичным опытом, чувствами, идеалами, целями. Они принадлежали одному времени и пространству, одной и той же атмосфере, у них были сходные мысли и жесты, размах и ограниченность. Были мгновения, когда у них, как говорится, сердца бились в унисон, когда они одинаково ощущали душою и разумом свою соотнесенность с историей, народом, общиной, когда они глубоко и незабываемо чувствовали свою сплоченность — ради таких мгновений стоит жить!

Но разве могла эта сплоченность выдержать долгих тридцать лет? Я не имею в виду единство ветеранов, оно сохраняется, особенно за стаканчиком вина. Я говорю о сплоченности, которая держится на чувстве обязательств и ответственности перед лицом истории, на стремлении продолжать и преобразовывать историю в духе тех мгновений, о которых я говорил. Если помнить самое основное, то для нас станет очевидным, что поколения Восстания в литературе уже давно не существует. Поколение не складывается из нескольких товарищей одного возраста, так же как совокупность воронов-одиночек не может стать стаей. Поколение Восстания существует только на бумаге как вспомогательное литературно-историческое понятие. Все перемешалось, в котле истории всегда варится нечто, не имеющее вкуса первоначальных ингредиентов. Существует общий опыт или, скорее, общие воспоминания о том, что пережито вместе, но нет идейной программы, которая бы объединяла именно этих людей и литераторов. А без центральной программной идеи не может ни возникнуть, ни существовать литературное поколение, если понимать под этим словосочетанием нечто большее, чем случайные совпадения в метриках.

Вы хотели знать, каково наше поколение. Я надеюсь, что мне удалось убедить Вас, что его больше нет, оно было.

Вы как художник быстро среагировали на движение за послевоенное восстановление. Я имею в виду «Синие волны», «Медвежий угол», «На переломе». С этой тематикой органически связан роман «Ты не одинока». Однако, по моему мнению, это роман другого Минача. Это книга о современных молодых людях, во многом актуальная и сегодня. Я хотел бы задать Вам такой вопрос: «Ты не одинока» — это завершение одного этапа или, быть может, начало нового? Ведь после этой книги Вы, в сущности, перестали заниматься беллетристикой…

Я предпочитаю связать свой ответ с предыдущим, а не с Вашим вопросом. Поколения периода Восстания нет, но оно было, существовало.

Именно перипетии его существования во времени создают поколение, то есть нечто особенное и неповторимое. Без сложных внутренних перемен, лишь благодаря небольшому сдвигу во времени поколение Восстания превратилось в поколение строителей. Период послевоенной реконструкции остается героическим этапом национальной истории; его присвоила себе молодежь и сама, так сказать, увенчала героическими песнями. Борьба продолжается на марше, история не просто двигается, она шествует, марширует. Это значит также, что история идет сомкнутым строем. Добровольность и энтузиазм постепенно становятся обязательными, превращаются во всесильный принцип, неумолимый моральный закон, от которого нельзя освободиться, добровольность и энтузиазм маршируют в сомкнутом строю вместе с историей.

И литература марширует, и тоже сомкнутыми рядами. Ради исторической правды нужно сказать, что — по крайней мере сначала — литература марширует добровольно, sine lege, без принуждения, с воодушевлением, которое сегодня кажется нам кричащим и хвастливым. Еще одна революция в революции: пусть все старое сгорит в очистительном пламени. Нужно было стать проще. Литература опростилась, избавившись от традиций, от старых норм, во имя чистоты и будущего без колебаний отвергалось все, на первый взгляд, больное, и все, что не казалось беременным будущим. Мы думали, что взлетаем на крыльях революции, а в действительности мы неудержимо скатывались на дно революции. А в пустом пространстве, оставшемся после разрушения старого, быстро возникли новые нормы, внешне простые, и новые ограничения, ненужно жесткие, пригодные для походного сомкнутого строя, но опасные для литературы.

Никакие революционные перемены, даже переворот в литературе не могут обойтись без жертв. Мы, поколение, о котором идет речь, мы делали революцию в литературе особенно грубо и примитивно — в сущности, в этом заключается специфика Словакии. Поэтому были жертвы во всех лагерях, литературные трупы покрывали словацкие нивы. Но больше всего было жертв самовозгорания; такой жертвой была, в первую очередь, та литература, которую обычно называют созидательной литературой, литературой о послевоенном строительстве. Эту литературу объединяет не тема или жанр, а время, это литература одной эпохи. Когда говорят о созидательной литературе, подразумевают обычно прозу; однако в той же мере это могла быть созидательная лирика, драматургия или детская литература. Я повторяю, что речь идет не о жанре или теме, а об эпохе, характеризующейся общими историческими и политическими условиями и ограничениями и вытекающими отсюда литературными целями и запретами.