Александр Кириллов - Моцарт

ДОЧЬ СВОЕГО ОТЦА

Наннерль выдержана и серьезна, излишне чувствительна (вспомним, как она заболела от переживаний в день отъезда Вольфганга и матери) и при этом — стоик. Скажем, если Текла и Вольфганг — представители богемы, то Наннерль, Мария Анна Моцарт , нечто вроде нашей смолянки. «Моя дорогая сестра! Сегодня твой праздник! Но я знаю, что ты так же, как и я, не любишь красивых слов». Сурова — не то слово — «зальцбуржский рахметов». С отъездом матери она быстро прибрала к рукам хозяйство, приглядывая за чистотой, ревизуя Трезль. «Служанка находит странным, что Наннерль сует свой нос на кухню [это говорит Леопольд], и ежедневно ей делает внушение относительно чистоты. Она ничего не пропускает. Когда та лжет, Наннерль немедленно ей говорит, что она солгала; короче, у Трезль округляются глаза, ибо Наннерль говорит ей всё это прямо в лицо». Она ежедневно с подлинным усердием упражняется на пианофорте, помогает в бумажных делах отцу, дает уроки, чтобы иметь деньги на всякие женские мелочи, регулярно посещает церковь, вставая в 6 часов каждый день, отправляется в храм Св. Троицы и там горячо молится.

Ну, хорошо, впечатляет. А в детстве, какой она была эта девочка-вундеркинд, настоящий виртуоз игры на клавесине, клавикордах и пианофорте? Пожалуй, тут можно о многом рассказать, но я бы отметил главное — Вольфганг ей доверял как себе. Она была его верной наперсницей, посвященная во все его амурные дела с её ближайшими подружками, в которых он неутомимо влюблялся. И при этом не надо забывать, что в свое время маленький братец отобрал у одиннадцатилетней сестры — и поклонников её таланта, и звание вундеркинда, и славу, оттеснив Наннерль со всеми её дарованиями на второй план. Не всякий ребенок это поймет и простит младшему, не затаив на него обиды на всю жизнь. Нет в ней злопамятства, как и мстительности. Она служила для маленького Вольфганга примером благоразумия (и это у неё от отца) и послушания; её живой компанейский нрав (это уже от матери) всегда притягивал к ним подруг и друзей. Вольфганг вырос среди них. Наннерль была для него не только старшей сестрой, она создала вокруг себя среду его обитания. Их обоюдная забота друг о друге трогательны: «Я узнал из последнего письма дорогого отца, что ты болеешь», и дальше следует перечень предостережений, советов, пожеланий скорейшего выздоровления — не формальных, а идущих от сердца. К тому же, он высоко ценил её талант и очень долго надеялся, что сестра, вопреки царившим предрассудкам, станет профессиональной пианисткой, как м-ль Женом. «Моя сестра не должна лениться, а прилежно упражняться, ибо здесь [в Вене] ей уже все заранее рады… Верь мне, ты можешь делать здесь большие сборы, например, давая частные концерты и уроки ф-но. Ты будешь очень востребована и хорошо оплачена». Но, чтобы решиться на это, надо было быть такой же оторвой, каким был её брат Вольфганг, иначе отец ни за что бы ни отпустил её.

Ураганом проходит время по нашим жизням, пока мы, раздумывая, топчемся на месте. И не легко бывает однажды воочию увидеть, что детство кончилось, и плюшевый мишка похудел, свесив болтавшуюся на одной нитке голову себе на вдавленную грудь. Друзья заматерели, пьют вино и нецензурно выражаются, а прежние подружки растолстели — и либо напрашиваются замуж, либо, встретившись на улице, спешат пройти мимо. Культовые песни кажутся банальностями, мечты неосуществимыми — изнашиваются и постепенно изживаются.

Не забудьте, — заглянул мой кадровик в её личное дело, — каким было её детство и отрочество. Наннерль играла в монарших дворцах, её одаривали дорогими подарками, она исколесила с отцом пол-Европы, была представлена элите европейского общества. И что в итоге, чем сердце успокоилось, где она оказалась? В захолустном городишке, с кучей чужих детей… И впереди еще целая жизнь. Не могу себе представить, как ей (Наннерль) жилось в Санкт-Гильгене в её новой семье, с заурядным (пусть добрым и заботливым) человеком, но чиновником, функционером. Ведь он, вдовец, имел от двух прежних браков пятерых детей. Рисуется какая-то безотрадная история: впрягли, надели шоры и погнали по кругу крутить жернова. Это как в «Даме с собачкой», как ни выглянешь в окно, всегда видишь «забор», длинный и серый, и так до смертного часа.

Муж Наннерль умер в 1801 году, — продолжал мой чинуша зачитывать анкетные данные, — оставив 50-летнюю Марию Анну вдовой после 16-ти лет брака. Её сын Леопольд, пройдя всякого рода мытарства (не миновали его ни сума, ни тюрьма), закончил свою жизнь таможенным чиновником в Инсбруке. В 1824 году Наннерль ослепла. Тем самым как бы свидетельствуя о своей подлинной «слепоте», — отвлекся он , — в отношении покойного брата, которому отказала в своем внимание. В темноте и одиночестве она прожила целых пять лет до своей смерти, наступившей 29 окт. 1829 года.