Александр Кириллов - Моцарт

Часто он лежал без сна и видел, как бесшумно отворяется дверь и Текла, босая, сияющая, на цыпочках входит в комнату, садится к нему на кровать. А утром его встречают за завтраком её шутливые колкости, и теплая ладонь кузины вскользь касается его руки. Он садится за пианофорте — Текла рядом, молча присоседится с «французским» на коленях. Она утоляет любопытство Лепольда о мюнхенских пертурбациях. Наносит визиты в компании Наннерль. Вечерами «стреляет» по мишеням, взвинчивая ставки, и пикируется с кузеном, слегка шокируя гостей брошенными в азарте игры непристойными шуточками. Танцует кузина с упоением, пристрастив и Вольфганга к танцам до упаду. По утрам они чинно сидят в соборе на мессе, а дома, спасаясь от гостей, забираются в платяной шкаф, чтобы там, прижавшись, пошептаться или просто помолчать вдвоем. Но каждое утро он вспоминает с тоскою, что Текла здесь в гостях, и в любой день, не дай бог сегодня, соберет вещи и скажет: мне пора, я уезжаю.

Это случилось 26 марта — неожиданно и предсказуемо. Текла, зажмурясь, чтобы никого не видеть и ничего не слышать, наспех уложила вещи и весело крикнула ему, что уезжает. Благо Леопольд позаботился об оказии, с которой она доберется до Аугсбурга. Расставанье (поется в какой-то песне) «маленькая смерть» ; во всяком случае для чувствительного Вольфганга. Ведь, расставаясь, мы оплакиваем дни нашей близости, безвозвратно ушедшие, наши совместные прогулки, трапезы за одним столом, теплоту невзначай соприкоснувшихся рук, совместные дурачества и многое, многое — вплоть до мимолетных настроений…

Он прощается с кузиной, а я прощаюсь с ним. Вон он стоит на дороге в потертом камзоле, обшитом чем-то красным, без шляпы, в расстегнутом плаще из-под которого выглядывают некогда золотистые галуны, и машет ей, что-то выкрикивая и хохоча, вдруг поворачивается к ней задом, и к нам доносится с ветром — хулиганское: мой анус, пока что не вéнец … « Adieu , сеструха. Я есть, я был, я был бы, я всегда был, я уже давно был, если бы я тогда был, о чтоб мне быть, если бы я милостью Божьей был, я стал бы, я стану, если бы я стал, о, чтоб я стал, милостью Божьей, если бы я тогда был, кем? — простоФилей. Addieu ma chére Cousine — не… без причин».

Вольфганг возвращается домой улицами Зальцбурга, где провел полжизни, и смотрит на всё как турист, созерцающий руины Карфагена. Так только душа, расставшись с телом, может незримо блуждать среди знакомых с детства зданий, по исхоженным вдоль и поперек улицам и смотреть вокруг тем невидящим взглядом, каким однажды смотрел и я, впервые приехав в Германию, удивляясь, как всё мне здесь знакомо — здесь, где я никогда не был.

Трезль стряпает ужин. Съешь то, съешь это , подсовывает ему всякие вкусности. Он берет, ест, слоняется по кухне, подходит к окну… Так я́ мог бы себя чувствовать в его доме, но он не должен, он не в музее и не на сцене.

Наннерль прячет глаза, если он случайно застанет её с мамиными подарками, будто держит в руках улики его преступления. Ничего в их отношениях не изменилось и после того, как она, выплакавшись, в раскаяние прижала его к себе, будто боясь еще раз потерять — с любовью и нежностью… Всё равно между ними остались — и этот кофр, и отъезд из Зальцбурга, и Мюнхен, Аугсбург, Мангейм, Париж, и отболевшие рубцы, и осиротевший дом.

Отец по-прежнему дает советы как себя вести с архиепископом, они обсуждают двор, мюнхенскую оперу, сплетничают о частной жизни местных музыкантов; они музицируют вечерами, разбирают новые произведения Вольфганга; отец крестит его перед сном и будит по утрам… Но в действительности между ними нет больше доверия. В день приезда Вольфганга они всё-таки разминулись в ночном сумраке у кареты Гешвендтнера, торговца скобяным товаром, не встретившись, не пережив потрясения от этой встречи, не взглянув друг другу в глаза. Всю оставшуюся жизнь они будут упрямо искать друг в друге того прежнего, которого хорошо знали до этой несостоявшейся встречи, и постоянно натыкаться на Леопольда и Вольфганга , с которыми ни тот, ни другой не были знакомы, и о которых ничего больше не знают. Однажды, сожалея о потере друзей, Вольфганг признался, что «всегда верил друзьям, так хорошо знающим как меня, так и всё, что для меня было дорого. И поэтому мы могли обходиться без слов. Но если тебя не знают , откуда взяться нужным словам?» В этом его признании легко угадывается корень разлада с отцом.

Вечером всей семьей они сели играть с гостями в «Bolzlschießen», «стреляя» в Вольфганга у кофра на фоне зальцбуржского замка. Ставка равнялась 1-му крейцеру.