Александр Кириллов - Моцарт

Моцарт играл им ля-минорную сонату, завораживая навязчивым, внушаемым ритмом, втягивая в цикличность её сомнамбулического кружения, переходя от одержимости к прострации, выражая минутную боль и бесчувствие, стучавшие в сердце — там там тарам там тарам трам там-там. И закончил «убегающей вспять дорогой», — сумасшедшим финальным presto, жесткий и галопирующий ритм которого, внезапно обернувшийся для нас невинной детской беготней вприпрыжку, увлек всех за собой в аллеи Люксембургского сада.

Маленький Марсель 190 190 Герой романа М. Пруста «В поисках утраченного времени». ловит взглядом, выпорхнувшие на бегу из-под краешка платья, белые чулочки, присушившей сердце девочки. Чувство такое открытое, горячее, как парижское солнце, своей стихией пронизавшее пространство сада. Это чувство беспечности и какое-то темное густое вожделенное чувство тайны. Это и радость движения, когда скачется, подпрыгивается, когда сами ноги пушинкой несут вдоль аллей и дорожек от закипевшего в груди счастья и ощущения личного бессмертия. Это и тишина отхлынувшей энергии, и изумление от почти физического соотнесения себя или с облаком, плывущим над Парижем, которое неуловимо закручивается, затягивается в белоснежный водоворот, или с мускулистостью упершихся в небо деревьев — в напряжении усилия содрогающихся листвой. Теплый воздух напирает, давит в лицо, в грудь и, спружинив, снова откатывается назад к цветочной клумбе, наполняя всё вокруг жесткими дурманящими запахами, которые проспиртовывают кровь тоской по совершенству…

О чем думал Иоганн Кристиан, слушая сонату?..

Им не суждено было больше встретиться, и не только при жизни, но и в вечности… «Порвалась связь времен». 191 191 В. Шекспир «Гамлет» Бах так и не расстался с 18-тым веком, а Вольфганга стремительно вынесло уже в 21-й, где он, поди ж ты, всё еще свой.

Всю дорогу со дня отъезда Вольфганга из Зальцбурга и до возвращения домой его будут преследовать многозначительные вздохи отца, его попреки за каждый своевольный шаг, за спонтанные сердечные увлечения, за джентльменские поступки, за лишний истраченный крейцер. И это всё будет сопровождаться демонстрацией жертв , принесенных отцом и сестрой, явной спекуляцией на родственных чувствах и ударами ниже пояса типа: «я без тебя умру». И сколько еще ненужных, но ранящих душу слов обрушится на него — рéки, и бурные, и тихие, но всегда мутные от слез.

И вот однажды внутренний голос, разбудив Леопольда посреди ночи, сухо скажет: он там один . Комната пошатнется и заходит ходуном. Леопольд закроет глаза — нет, не помогает. Держась за край кровати, он судорожно нашарит на полу домашние туфли. Пошатываясь, добредет ощупью до стола, зажжет свечу, испытывая при этом животный страх. Опасность, угрожающая сыну, так для него очевидна, что вернуть его домой надо немедленно и любой ценой. Всё говорило за это: и мелкие неудачи, и отсутствие жилья и денег, и приближение зимы, и нездоровье мадам д’Эпиней, и семейные долги, и, главное, мнение барона фон Гримма, которому он доверял как самому себе. Не время еще — говорили его письма. И едва только Леопольд понял, что в Зальцбурге готовы обратно взять сына на службу, он резко изменил тон своих писем, и начал исподволь его обрабатывать (другого слова тут не подберешь). Эта ночь была такой же кошмарной, как и та, когда было написано им письмо 12-го февраля, начатое с fortissimo: «Твое письмо я прочел… с изумлением и страхом… всю ночь не мог заснуть, и так устал, что был вынужден писать медленно, чтобы к утру закончить ответ». Нынешнее — в Париж, не отличалось логикой, но в нем чувствовалась растерянность и тот же страх. «Тебе придется немало зарабатывать, чтобы ты был в состоянии выплачивать свои долги… равно как и платить людям, которые находятся в услужении… Или жить там, как приблудная собака, и погибнуть… Нельзя заработать таких денег, особенно, если нет надежды написать большую оперу… Освободи меня наконец от ночной бессонницы, и сделай так, чтобы я как можно скорее смог обнять тебя с неописуемой радостью».

Тонкий психолог, он меньше всего говорит теперь о деньгах, о квартире, о недоброжелателях разного рода, в том числе и среди музыкантов, но касается самой воспаленной зоны Вольфганга: «Тебе не нравится в Париже, я думаю, что ты не так уж и не прав. [Т] ы вымáтываешься с учениками… из кожи вон лезешь, чтобы их найти и удержать… Усталый, изнуренный работой ты приступаешь к сочинению музыки и… Ты хочешь так продолжать жить изо дня в день в стране, которую ты не любишь? [В самом деле, удручающая перспектива каторги — в этом „изо дня в день“] … Я знаю, что это наименьшее из твоих желаний [он знает то , что Вольфганг сам неоднократно ему высказывал]. Ты хочешь покинуть Париж [И вдруг Леопольд задумывается, оказавшись как бы совершенно неожиданно для себя перед этой новой для него и сына перспективой. Хорошо , соглашается он, подумав, давай (вздыхает) рассмотрим это со всех сторон ], кто оплатит твою дорогу?.. [А дальше повисает такая мучительная пауза, что понимаешь — он хороший актер: умение держать паузу самое трудное в этой профессии]. Может быть, я?.. Кто оплатит твои настоящие долги?» Я восхищаюсь вами, герр Леопольд, хотя мне и неловко наблюдать за вашей игрой с сыном. Я вижу, что между вами нет больше искренности… дальше, кто кого переиграет.