Александр Кириллов - Моцарт

Рудольф (валторнист королевской капеллы), Вендлинг и Рамм уже простились с семейством Моцартов, надеясь вернуться в Париж до темноты. Они увозили с собой благоприятное впечатление от их встречи, оставшись довольными и тем, как Вольфганг устроился на новом месте, и как он их развлекал, и чем потчевал.

Под окнами казенной квартиры, затененной раскидистой кроной ливанского кедра, рябит маленький прудик.

Анна Мария наконец-то довольна. Квартирка выглядит уютной и обжитой. Она так соскучилась по теплому, удобному, хорошо обставленному жилищу… но, главное, нет, не это. Главное, что её сын теперь на королевской службе, у него постоянный заработок, и он снова сможет, слава Богу, заняться сочинением музыки, как он того хочет. И еще — отпала наконец необходимость бегать по Парижу в поисках учеников, мотаться пешком с урока на урок, не имея денег нанять извозчика. Теперь всё позади, он будет постоянно у неё на глазах.

Они уже кое-что переставили в комнате. Осмотрели кухоньку, висячую полку с начищенной медной посудой. Обсудили, что им нужно завести для их маленького хозяйства, какие на завтра сделать распоряжения.

Вольфганг весело болтает, распаковывая вещи, садится к клавикордам, вскакивает на стул, подставленный к окну, чтобы окинуть взглядом дорогу, затерявшуюся вдали за ливанским кедром. И как всегда, обретя душевный покой, дурачится, изображая зальцбуржских знакомых в ту самую минуту, когда кто-то из них, упомянув в присутствии архиепископа о новой должности Вольфганга при французском дворе, вдруг обрывает себя на полуслове, даже забыв закрыть рот… Торжествующий холодок в ответах отца, небрежных и полных достоинства, веселят его еще больше. Анна Мария прыскает, ущипнув сына за щеку, и украдкой им любуется.

От интенданта посыльный — хочет удостовериться всё ли у них в порядке, всем ли доволен молодой органист, на каминной полке листок: «порядок служб» в королевской церкви.

Окно под овальными сводами, — решетчатое, из темного дерева, — освещает сверху полутемную спальню. Справа от кровати — дверь. Стены затянуты желтой тканью и обиты деревянными панелями. Чьи-то портреты. Кровать широкая с балдахином цвета бутылочного стекла.

Наконец-то началась нормальная жизнь , думает счастливая Анна Мария, накрывшись легким одеялом и глядя на окно, пронизанное луной. О Боже, благодарим Тебя за всё.

Может быть впервые за восемь с лишним месяцев Анна Мария уснула спокойно, с улыбкой, как засыпала у себя дома. Ей снится Наннерль, она прыгает к ней на костылях и плачет от стыда. Ну, что же ты плачешь, утешает её Анна Мария, сейчас это самый последний писк для молодой девушки — ходить с тростью. Мы купим тебе изящную трость, тебе только позавидуют наши глупые зальцбуржцы .

Вольфганга не добудиться. Анна Мария встает пораньше. Выглядывает в окно — что там за утро ? Подсыпает птицам крошек. Умывается с приятным ощущением прохладной воды на лице. Выходит из дома, глядя, как суетятся воробьи, спешат насытиться до холодов. Шарахается от экипажа, замечая, как вздуваются фиолетовые жилы на шее лошади… А вокруг такая благодать… Матерь Божья… С утра еще свежо, пустынно, тихо… Осенью обещает приехать Леопольд с Наннерль. И они, как раньше, все снова будут вместе. А там их ждет Италия, куда они поедут, возможно, к карнавалу, если Вольфгангу предложат написать оперу… Скорее бы… О, Господи, Твоя воля.

Сын не нравился ей в последнее время. Скучный, раздраженный, бывало, всё никак не усидит дома, всё жалуется, что не пишется, всё рвется куда-то… С другими людьми ему лучше, чем со мной, раз я возражаю ему то в одном, то в другом… Боже, смилуйся, смири его неуёмного или дай ему такой заказ, чтобы ему некогда было скучать.

Важно, что теперь она окончательно выздоровела. Завела с немкой из королевской прислуги знакомство. Обе восторгаются Марией Антуанеттой, вспоминают покойную императрицу Марию Терезию, Вену, и плачут от счастья…

В 5 часов 21 минуту, вечером 3-го июля, Анна Мария «глубоко вздохнула — и потеряла сознание и всякую чувствительность».

Этот «вулкан» еще дышит, медленно, с большими остановками, и страшна для Вольфганга не горячая лава, ни слова со свистом выбрасываемые бредом — страшен конец , когда всё затухнет, замрет, зарастет бурьяном, а солнце, ветер и дождь оголят до белых костей, — обрушат и развеют прах. Как тоскливо на голой плоскости от горизонта до горизонта заросшей бурьяном. Минутами ему кажется, что конец наступил, но она снова жадно вдыхает, как рыба в лохани с водой… Глотнет воздуха, глотнет вяло, неутоленно и затихнет, снова глотнет, глотнет…