Александр Кириллов - Моцарт

Почему, скажем, у того же Коллоредо никогда не было к Вольфгангу ни малейшей снисходительности? Чем была вызвана такая нетерпимость властителя к музыканту, обладавшему незаурядным талантом? « Ваша Княжеская Светлость потеряли большого виртуоза . — Вот как? — переспросил князь. — Это величайший пианист, которого мне довелось слышать в моей жизни. Как скрипач он превосходно служил Вашей Светлости, к тому же он был хорошим композитором. Князь-архиепископ хранил молчание, ему нечего было возразить» 148 148 М. Лоттер (Lotter), брат И.Я.Лоттера (1726—1804), издателя «Школы скрипичной игры» Л. Моцарта . Боже мой, да потрепи князь его по щеке, прибавь ему жалованье, похвали его однажды, да отец бы в лепешку расшибся, чтобы сын не уехал из Зальцбурга. Если Вольфганг не хочет играть при дворе на скрипке, да пусть не играет, он замечательный клавирист, и орган он чувствует не хуже. Мечтает ставить оперы? Отпусти его на полгода в Италию, а не хочется отпускать, сам устрой оперу при дворе (как проделал с Гайдном князь Николаус Эстергази). Ничего бы, кроме славы, Зальцбургу и ему, архиепископу, это бы не принесло. Нет денег? На одну примадонну? Нет желания? Это когда у тебя в услужении яркий оперный композитор? Нет веры? Так испытай его, пусть, оставаясь на службе при дворе, он пишет оперы для театров Италии и Германии и тем самым прославляет Зальцбург. Разве он, князь Коллоредо, не искренний последователь французского просвещения с его прагматизмом и господством здравого смысла? Где же тут здравый смысл — гнобить редкое дарование? И князь сознает это, иначе бы не считал его себе рóвней . А как еще можно объяснить неистовость сеньора к своему слуге? Всё, что говорил или делал этот мальчишка, князь-архиепископ воспринимал с болезненной ревностью. Ему казалось, что посягают на его титул, на его авторитет, на его власть над теми, кто был у него на службе… Он будто читал в глазах Вольфганга: «Если я и не граф, в душе у меня может быть больше чести, чем у иных графов». И надо сказать, что ни до Вольфганга, ни после — ничего подобного в отношениях архиепископа с музыкантами не наблюдалось. Тот же Михаэль Гайдн — являлся пьяный на мессу, будучи не в силах сыграть на органе и двух нот; и был замечен в супружеской неверности; и каких только мелких и смертных грехов не прощал ему адепт веры и ревнитель христианского образа жизни князь-архиепископ.

Иеронимус Коллоредо частенько отпускал своих музыкантов по их просьбе в длительные отлучки. Смотрел сквозь пальцы на их профессиональное убожество. Терпел певцов, потерявших голос. Но ничего не спускал юноше, отличавшемуся трудолюбием и ярким талантом. Всё, что он мог бы ему запретить, он ему запретил. Всё, что можно было отнять у него из прав и свобод, он отнял. Всё, что могло унизить его достоинство, было пущено в ход. Он так и не уволил Вольфганга после скандала в Вене, когда граф Арко пинком вытолкнул дерзкого музыкантишку из покоев архиепископа. Вольфганг до конца жизни числился у князя на службе, долго не решаясь приехать в Зальцбург из опасения, что князь объявит его беглецом и посадит в холодную как своего холопа. «В глазах князя, — вдруг нарисовался мой правозащитник , — придворный концертмейстер Моцарт-младший был ярким представителем тех, кого принято сейчас называть уничижающим именем „неформал“, а его музыку (для ушей князя) — „неформатом“, как всё то, что приподнимается над товарами повседневного спроса».

Но такой его музыка казался не только князю. Его мнение разделяли и многие профессиональные музыканты. Вот, скажем, Нотгер Игнац Франц фон Бекé, 44-летний пианист, с успехом занимавшийся композицией. Вольфгангу был памятен их музыкальный турнир в Мюнхене во время постановки Мнимой садовницы . Как-то в разговоре с ним Бекé обронил не без ехидства об игре на клавикордах императора Иосифа II: «как только в его комнатах раздается музыка, все собаки разбегаются». На что Вольфганг заметил: «Если и я не смоюсь так же быстро, то наверняка схвачу от такой музыки головную боль». — «О нет! эта не причинит мне вреда! — запротестовал Бекé. — Плохая музыка не действует мне на нервы, но первосортная музыка, вот что вызывает у меня головную боль».

Подобной аллергией на первосортную музыку (и на тех неформалов , которые её пишут) страдает множество народу, в том числе и весьма искушенного в искусстве. В своё время императору Иосифу II, ныне уже покойному, показалось, например, что в Свадьбе Фигаро «слишком много нот». Тут лучше не скажешь. Страдала этим и новоиспеченная императрица, жена Леопольда II. «Что за немецкое свинство» («porcherio tedesca»), или попросту — «свинячья музыка»? Так она отозвалась о Милосердии Тита , прелестной опере в итальянском духе, написанной для торжеств по случаю коронации Леопольда II. Неужели его музыка заслуживает такой уничтожающей оценки? Сколько здесь (в словах императрицы) нетерпения и агрессии по отношению к композитору. А, казалось бы: ну, прослушала — не понравилось! — тактично поблагодари, и забудь; нет, видать, задела её «свинячья музыка». Не хватило у неё выдержки, чтобы не лягнуть в раздражении создателя этого «немецкого свинства». Конечно, легко было бы и нам поверить этой даме нá слово, раз эти сведения, как говорится, из первых рук… Но, к сожалению для неё, у нас тоже есть уши.