Александр Кириллов - Моцарт

«Между прочим, в галантном веке качели казались мужчинам, стоявшим на моем месте, эротическим развлечением».

Она заставила меня остановиться. Глаза как у птицы — ясные и холодные. Я еще тяжело дышал, не выпуская из рук металлические прутья. Не было сил даже спросить у неё, что ты так смотришь? Агния оседлала мои колени — и качнулась. Я медленно, отталкиваясь от земли, раскачивал качели. Её лицо было призрачно, оно занимало весь небосклон, и было насквозь прозрачно. Черные ресницы, кристально-голубые белки и черные точки зрачков под шелковистыми бровями. Силы быстро возвращались ко мне, даже превосходя мои возможности. Агния почувствовала это. Мы летели, мы теряли голову, мы поднимались к небесам и падали оглушенные, с пресекшимся дыханием. Нас больше не было — реальной Агнешки и меня. Мы оказались за пределами наших жизней, наших судеб. Это длилось вечность, это слилось в один миг, пока всё не пошло кру́гом: небеса упали на землю, а земля, вывернувшись, закрыла луну. Агния кричала и била меня по щекам изо всех сил в полном неистовстве, и я кричал — от счастья, принимая её хлесткие пощечины.

Качель теряла высоту, медленно болтаясь, сама по себе туда-сюда, и вместе с нею болтало и нас.

«Хочешь меня отлупить? — заглянула мне в глаза Агншка. — А если она таким вот способом пыталась утолить свою ревность к Лиз или к его актрискам, ученицам, поклонницам, сколько их было? Или здесь что-то другое? Может быть, недовольство личной жизнью — тайное, не имеющее никакого отношения ни к мужу, ни к их семье?»

«Кто теперь это узнает, её „знак“ означает натуру скрытную. С ней можно прожить всю жизнь, не догадываясь о её настоящем к тебе отношении. Поэтому он всё и спрашивает её: „Думаешь ли ты обо мне так же часто, как я о тебе?“ И не выносит её депрессий, угрожающих его душевному покою».

«За которыми… разве не могло скрываться разочарование им? За ней ухаживает немало мужчин и в их присутствии ей всегда легко».

«Похоже, я теперь начинаю понимать, что означает его признание: „мне кажется, что я уже много лет с тобой в разлуке“ [или, иначе говоря: „я уже много лет далеко от тебя“], но „я слишком к тебе привык“. Привык, да-да, привык. Ключевое слово. Возможно, я с тобой и соглашусь, что с каким-нибудь крестьянским парнем, грубым и нагловатым, она бы не скучала».

«Думаю, она задыхалась в его среде, где всё, чтобы ни делала, делала невпопад, чувствуя себя плебейкой, объектом, из-за которого мужу приходится краснеть перед гостями. В детстве её не окружали вельможи и особы из королевских семей, она не беседовала запросто с императрицей Марией Терезией, сидя у неё на коленях, и с королевой Франции; поэтому всегда была вынуждена смотреть во все глаза на мужа и учитывать его хваленую честь (чуть не вырвалось более подходящее тут — „спесь“). Может быть, ей иногда казалось, что вместо мужа, на неё смотрит пристрáстным взглядом Леопольд. И ей хотелось, как Элизе Дулитл, задрать юбки, гаркнуть дурным голосом и показать ему язык — а поди ты …»

«Элиза Дулитл, — поразился я, — мне это не приходило в голову. А я — Хиггинс и Пиккеринг в одном лице. Это то, что надо. Это же суть их отношений. Как Пиккеринг я потакаю тебе, чем бы дитя ни тешилось, призывая: «Развлекайся, моё сокровище, на славу и будь всегда моей», но как Хиггинс — здраво заявляю: «Я не припомню, чтобы советовал тебе всё истратить на развлечения. Как я , разумное создание, мог бы написать такое? Если это так, то, вероятно, я забылся в тот момент». То я великодушно разрешаю: «N.N. питает к тебе слабость и убежден, что ты к этому чутка»… «делай с N.N., что сама захочешь»; то — кричу в сердцах: « Женщине всегда нужно требовать к себе уважения »… А если его приходиться требовать , значит, оно из тех редких штуковин, которые ты просто так заполучить от неё не в состоянии. Но если это говорит моралист Хиггинс (он же похабник и кощунник), не мудрено будет услышать от меня еще что-то вроде: «Поверь, только благоразумным поведением женщина может привлечь к себе мужчину».

«Сильно сказано», — Агнешка спрыгнула на землю и накинула блузку.

Мы идем к гостинице.

«Я имел в виду, то есть, не я — Вольфганг, что мужчинам нравятся женщины скромные и не очень доступные, и хотя бы для собственной пользы [чтобы им понравиться?] — веди себя, моя милая, благоразумно, вызывающим поведением ты ничего не добьешься».

«Не на себя же он намекает, — съязвила Агнешка. — Хорошо же, милый Вольфганг, я вам больше не дамся, чтобы дать вам возможность мной увлечься. Двусмысленный совет, — взяла она меня под руку, — особенно, своей жене. Как же ей не воспользоваться таким советом».