Реваз Мишвеладзе - Избранное

— Проваливай отсюда. Не надоедай, не то просунешь у меня голову вон в ту решетку, — и он указал на ограду. — У меня, что ли, твоя шапка?! Узнай сперва, у кого, а потом выклянчивай!

Лери посмотрел на Харлампиа и во мгновение ока оказался возле него.

— Отдай, Харлампиа, шапку!

— Какую шапку? — с видом заботливого друга спросил Харлампиа.

— Которая у тебя в руке, — не растерялся Лери.

— А что она — твоя?

— Конечно, моя, не твоя же.

— А почему ты знаешь, что твоя?

— По размеру, — подсказал кто-то Лери из толпы. — У бульдога Сопромадзе и то не такой кумпол.

И снова меж колонн пробежал смех.

— Очень теплая эта папаха. Никуда не годится. Еще перегреешь голову, — высказал опасение Харлампиа.

Харлампиа Гогава называли рыжим шакалом. Он был толстым и низким, с рябым лицом и слишком широко расставленными маленькими карими глазками. Изуродованный плоский нос едва выделялся на лице. Под нейлоновой курткой виднелась тельняшка, плотно облегавшая брюшко. Из заднего кармана джинсов торчала пачка «Примы».

— Отдай шапку, Харлампиа, будь человеком! — стал просить Лери.

— Скажи, как ты любишь Лию, и получишь, — поставил ультиматум Харлампиа.

— Вот так! — и владелец папахи крепко обхватил себя руками.

— А она как тебя любит? — спросил Кичиа.

— От всего сердца. — Удивительное дело, когда речь заходила о Лии, лицо Лери принимало осмысленное выражение.

— А ты видел ее после замужества? — вмешался в разговор Муртаз.

— Да.

— Где?

— Во сне.

— Она во сне тебе сказала, что разводится с мужем?

— Да.

Рев толпы, наблюдавшей за потехой, взрывной волной ударил в окна музея и прокатился по всему подъему Сапичхиа.

Лери понял, пришла пора действовать более энергично: он стал отнимать шапку у Харлампиа, но Гогава так мастерски манипулировал ею, так быстро перекладывал из одной руки в другую, что все неуклюжие потуги Иосебашвили добиться своего ничего, кроме смеха, не вызывали.

И вдруг кто-то ворвался в круг, схватил Харлампиа за руку, в которой тот держал папаху, и строго приказал:

— Немедленно верни шапку, тебе говорят!

Не успел Харлампиа опомниться от неожиданности, как Лери кинулся к нему, вырвал шапку и был таков. Могильная тишина воцарилась вокруг. Потрясенный Гогава обернулся, с тем чтобы проучить выскочку, но, увидев перед собой тщедушного старичка, дрожащего от гнева, ядовито усмехнулся и произнес:

— Ноэ, батоно, это ты?! Ну и напугал же ты нас!

И только Ноэ повернулся, чтобы уйти, как он сорвал у него с головы шапку и швырнул Кичиа.

Этого Ноэ Какабадзе никак не ожидал. Как будто кто-то сдавил ему горло — он вдруг задохнулся, словно стопудовый камень лег ему на сердце и подкосил его.

В ушах зашумело, а перед глазами поплыли какие-то расплывчатые темные пятна.

Отступать было поздно.

Он стоял посреди толпы и, не придумай, как выпутаться из этого положения, очень скоро очутился бы в роли Лери Иосебашвили.

Какое-то время Ноэ выжидал: может быть, отыщется в толпе хоть один заступник. Однако никто не осмеливался обострять отношения с «великолепной тройкой».

Ноэ вытер холодный пот со лба и подошел к Кичиа.

— Пораскинь своим умишком, Кичиа, и не бери пример с этого бугая (он протянул руку в сторону Харлампиа), я вам не мальчишка.

— Я тут при чем, дядя Ноэ? — отвратительно хихикая, Кичиа обнажил редкие зубы.

— Отдай мне шапку. И, глумясь надо мной, перестань унижать этих людей. Я не заслужил этого.

— Я отнял у тебя шапку? Кто отнял, у того и спрашивай. А если тебе что-нибудь доверят, ты разве отдашь другому?

Ноэ тем временем подходил к Кичиа все ближе и ближе и только собрался схватить шапку, как Кичиа преспокойно бросил ее Муртазу, громко крикнув при этом неуклюже подпрыгнувшему с поднятыми руками Ноэ:

— Что ты делаешь, дядя Ноэ, молишься?

— И ты, Муртаз, с ними заодно?

Теперь уже Ноэ искал подход к Муртазу Цуцкиридзе.

— Нет, я умнее их, — засмеялся человек-тюлень, и несколько слабонервных из толпы последовали его примеру.

— Не бросай, говорю тебе, верни мне шапку!

Муртаз повертел шапку в руке.

— Звезду в ремонт отдал?

Ноэ знал, с кем имел дело, но каждый взрыв смеха любителей потехи ножом вонзался ему в сердце.

— Советую вернуть шапку!

— А если пришлю утром полной зелени? — сострил Муртаз Цуцкиридзе.

— Хоть раз будь человеком, несчастный! — голос у старика дрожал. — И что ты постоянно таскаешься с этим хулиганьем! Кто ты, откуда ты, чье место занял, кого из себя изображаешь, разве не видишь, не подходит тебе роль архаровца.